И в горе, и в радости

Раечка изящная и невысокая. Про таких говорят: сзади – пионерка, спереди – пенсионерка. А ещё её практически невозможно застать неподвижной и бездеятельной. Рая всё время чем-то занимается. Даже, когда делать особенно нечего. И даже не рекомендуется врачами. Например, если человек лежит в больнице и всего несколько часов прошло после пусть и небольшого, но всё же оперативного вмешательства. Но Рая, видимо, физически не может дольше нескольких минут находиться в покое.

Она убрала на тумбочке, поправила постель, принесла себе и лежачей соседке чаю, достала печенье, которым угостили её накануне, потому что Раечку пока никто не навестил. Из родных у неё только дочь и два внука. Живут в соседнем городе.

Ей, наверное, около семидесяти. Но такая она улыбчивая и миниатюрная. Такая аккуратненькая хлопотунья с полудетским, ласковым голосом, что к ней не сговариваясь, уже на второй день женщины в палате и даже кое-кто из медицинского персонала, обращается не иначе, как «Раечка».

– А меня всегда так зовут, – говорит она, и смущённо улыбается, – а что, мне нравится… Меня только, когда я начальником цеха на заводе автоприцепов работала, Раисой Максимовной звали и всё… Это как раз те самые перестроечные времена были… Считали, что я похожа на жену Горбачёва. А что, – она вскидывает задорно голову – из-за вставленных тампонад, говорит она с французским прононсом, – мне это даже льстило, ведь жена первого российского президента была очень элегантной женщиной… А я тоже любила модно одеваться… Каждую неделю в парикмахерскую – на укладку, маникюр обязательно… Она тихо смеётся и прикладывает к носу салфетку…

– Раечка, тебе прилечь нужно, – говорит кто-то из женщин. Про стационар потому так и говорят: лежать в больнице.

Раечка послушно усаживается в кровати и ненадолго откидывается на подушку.

– Да ерунда это, – через время говорит она, – подумаешь, сосуды какие-то в носу прижгли, делов-то! Я даже не хотела, чтобы меня в больницу клали из-за такой чепухи, – она снова приподнимается на локте и смотрит чуть прищуренными, весёлыми глазами, будто задумала какую-то великолепную шалость.

– У меня, девчата, девять общих наркозов было, – поправляя под спиной подушку, говорит она с тихой улыбкой, – удалили левую грудь, прооперировали пищевод, потом резекция толстой кишки была, а также по женской части, у меня, извиняюсь, всё выкинули… Она немного нахмурилась, будто вспоминая, ничего ли не забыла упомянуть, но уже через минуту, заметив обращённые к ней сочувствующие лица, снова светло улыбнулась.

– Да ничего страшного, всё у меня нормально, не пережива      йте… Чувствую себя прекрасно, память вот только подводит, да носовые кровотечения были сильные, из-за чего, собственно, я здесь и оказалась…

Раечка замечает, как прикрыв глаза, её собеседница зевает и кивнув, понимающе несколько раз головой, умолкает и достаёт вязание.

Руки Раечки живут какой-то своей отдельной и неведомой жизнью. Они взлетают над одеялом, поправляют волосы, замирают благоговейно со спицами, пока Раечка считает петли, провязывают рядок за рядком, через некоторое время бессильно опадают, но и тогда не останавливаются ни на секунду.

Раечка смотрит в потолок, беззвучно шевеля губами, словно всё ещё считает петли, а её руки уже ощупывают только что связанную часть детского свитерка, поправляют подушку, запахивают глубже халат. Раечка спускает ноги с кровати и нащупывает тапочки. Она мельком смотрит на женщин в палате. Всего их пятеро. Все они моложе или гораздо моложе её. И все они спят. Они спят по нескольку раз в день. Подолгу и много. Она покачивает слегка головой, не переставая удивляться этой способности, ей лично не свойственной ни в малейшей степени, и неслышно выходит из палаты.

Разговоры о болезнях, странным образом разбередили давно затянувшуюся рану. Она вспомнила, что когда обнаружили опухоль в груди, ей было всего сорок пять. Это было в середине 90-х… Как же она боялась тогда. Не самой операции, а того, что будет потом. Сможет ли она работать, на прежней работе. И как отнесётся к этому муж. Что будет вообще с ними со всеми. У неё было так много вопросов и до обидного мало ответов. Врач, хмурый, резкий, неразговорчивый, когда она, набравшись храбрости, поинтересовалась, чего ей ожидать, бросил, как скальпелем резанул:

– У вас онкология, о чём тут ещё говорить? Какие прогнозы, какие планы? Только лёгкий труд, и с соблюдением всех предписаний, может, лет до шестидесяти протянете. Это будет ещё хорошо…

Возвращаясь в палату, Раечка усмехнулась, месяц назад ей исполнилось семьдесят, как бы хотелось ей сейчас посмотреть в глаза тому врачу. Но это невозможно. Он умер лет десять назад. От рака. Такая вот ирония судьбы.