И не осталось никого

Мы были раздражительны и слишком хорошо зарабатывали. Приходя по утрам на работу, мы не ждали никаких радостей от грядущего дня. У курильщиков, правда, впереди было хоть что-то приятное — перекур в десять пятнадцать. Большинству из нас нравились почти все остальные, кое-кто кое-кого ненавидел, двое-трое всех и вся обожали. Этих самых всех-и-вся-обожателей остальные в один голос бранили. Утром мы любили съесть по дармовому рогалику. Но они доставались нам слишком редко. Льготы у нас были просто ошеломляющие — как по качеству, так и по полноте. Иногда мы сомневались — стоят ли они того, чтобы так корячиться. Мы полагали, что лучше уехать в Индию. Или вернуться в школу медсестер. Помогать умственно отсталым детям или работать руками. Но никто не пошел на поводу у этих порывов, хотя они и посещали нас ежедневно и ежечасно. Вместе этого мы встречались в конференц-залах и обсуждали то, что стояло у нас на повестке дня.

Обычно мы получали заказы и выполняли их профессионально и в срок. Но иногда случались какие-нибудь проколы. Опечатки, неверные номера. Мы занимались рекламным бизнесом, а в этом деле важны детали. Если в бесплатном номере телефона клиента третья цифра после второй черточки превращалась из восьмерки в шестерку и текст в таком виде уходил в печать и появлялся в журнале «Тайм», то ни один из тех, кто, прочитав объявление, тут же хватался за телефон, чтобы сделать быстрый заказ, не достигал цели. Конечно, им ничего не стоило зайти на сайт компании и узнать все там, но нам все равно приходилось платить за опечатку из кармана фирмы. Ну, вы уже заскучали? А мы так скучали каждый день. Наша скука длилась и длилась, коллективная скука, обреченная на жизнь вечную, потому что мы тоже никогда не умрем.

Линн Мейсон умирала от рака. Она была одним из совладельцев агентства. Умирала? Точно не знал никто. Линн было едва за сорок — и рак груди? Никто не мог сказать точно, откуда всем этот факт известен. И факт ли это? Некоторые называют подобные вещи слухами. Но никакого слуха не было вовсе. Был именно факт, о котором в разговорах не упоминалось. Рак груди излечим, если захватить его на начальной стадии, но Линн, похоже, эту стадию упустила. Мы вспоминали, как смотрели на Франка Бриццолеру, думая, что у него есть еще максимум полгода в запасе. Старина Брицц — так мы его называли. Курил он как паровоз. Стоял в вязаной безрукавке рядом со зданием в самую жуткую непогоду и тянул одну за другой «Олд голдс». Тогда и только тогда он казался непобедимым. Когда он возвращался назад и плелся по коридору, никотиновая вонь предшествовала его шагам и еще долго висела в воздухе после того, как он проходил в кабинет. Он начинал кашлять, и мы с рабочих мест слышали, как трутся друг о друга пласты отложений в его прокуренных легких. Некоторые из-за этого кашля ежегодно включали его в «скорбный список знаменитостей», хотя, конечно же, никакой знаменитостью он не был. Старина Брицц и сам это знал, знал, что он включен в «скорбный список» и некоторые записные спорщики наживутся на его смерти. Он знал это, потому что был одним из нас, а мы знали все.

Мы не знали, кто крадет вещи с наших столов. Пропадали всегда поздравительные открытки, фотографии в рамочках. Подозрения у нас имелись, но доказательств не было. Мы думали, что делается это, наверное, не затем, чтобы поживиться, а ради адреналина. А может, это был такой патологический крик о помощи. Ханк Ниари, один из немногих чернокожих копирайтеров в нашем агентстве, как-то спросил: «Что за чушь — ну кому могла понадобиться моя дорожная зубная щетка?»