Хранители порта

Чьи-то противоестественные руки приоткрыли дверцы недобрых печей, и равнодушный жар их обрел плоть, и текло время, липкое и тупое, сгущался воздух, стекал пот между лопаток, дневная соль вгрызалась в веки, ночами они распухали, и утренние лица тех, для кого предназначалась отметина, несли свой знак от полуночи до полудня. Была жара.

Присутствие денег, смешных и неожиданных, давало литератору Ханову шанс покинуть свое коммунальное дно на улице Марата и уехать из города, с Обводного канала, малоизвестным автобусом, а там, на Мурманской дороге, — то ли поворот, то ли тропка к дачному поселку и ключи под бетонной болванкой. Сейчас же совершенно необходимо было принять холодный душ, но вода была отключена до особого распоряжения какой-то сволочи из ЖЭКа. Воду носили ведрами из дома напротив, но уже другая сволочь намертво затягивала пожарный кран. Плоскогубцами его было не раскрутить, и приходилось таскать с собой разводной ключ. Так, с ключом и ведерком каждое утро, а если выходил кураж, то и вечер, Ханов четыре дня подряд совершал паломничество за влагой божественной и хладной. Поэтому комната его была нечистой, посуда неотмытой, на всем осела какая-то липкость. Белый и равнодушный холодильник тоже не спасал. Сосед, бывший стропальщик с Путиловского завода, находящийся в бесконечно долгом неоплачиваемом отпуске, считавший себя по-прежнему хозяином страны, обрел привычку проводить рабочий контроль холодильника. Вчера он забрал из холодильника Ханова полбутылки холодной водки и литровую банку кипяченой воды, а затем, чтобы покуражиться, предоставил Ханову возможность высосать стаканчик портвейна. Ханов отказался. Минеральная вода в городе отсутствовала. Кока-колу и прочие суррогаты Ханов ненавидел. И сейчас ему нужно было воплотить часть своей наличности в дешевое пиво, кое продавалось в подвальчике «Давай закурим» на Кузнечном. С большой сумкой, где должно было уместиться впоследствии много нужных и полезных вещей, он приближался к цели.

Ханову предстояло перевести с испанского очередной фантастический роман. Языка он не знал. Знал плохонько французский. «На языке метрополии нет ничего, Ханов, бери испанский. Язык плевый. Я тебе даже словарь дам. Купи учебник, и через месяц жду», — сказал стратег из издательства «Юго-Запад». Уже прошло два месяца. И еще две недели. Но вот образовались деньги, и Ханов мог попросить пиво и ветчину в испанском супермаркете и готов был переводить.

Проходя мимо легендарной бани, он хотел было пропустить бутылочку «Вены-Ш», но, решив отдалить миг торжества, бодро прошел мимо ларька, как прошел мимо «Тверского», продававшегося с лотка, хотя эта улица не являлась зоной «Тверского», как не была зоной «Балтийского» территория вокзала. На Кузнечном пришлось отстоять очередь. Сойдя вниз по горячим ступенькам, Ханов улыбнулся. «Мартовское», «Жигулевское», «Петровское», постылое «Балтийское». Он взял восемь бутылок «Мартовского» и семь «Жигулевского». Посетил гастроном за углом, на Пушкинской, отоварился пятью банками скумбрии в масле, сливочным маслом, томатным соусом за тысячу триста, тушенкой и вермишелью. Пересчитав остаточный капитал, утяжелил сумку пятью четвертинками «Русской» и через проходной двор в десятом доме быстро и уверенно отправился домой, рассчитывая прикупить зелень и хлеб на Обводном. Уже как бы и жара не доставала до глубин и не затмевала вершины. Оставались сущие пустяки.

Бывший пролетарий, сосед путиловец был дома и слонялся по коридору. Увидев Ханова с сумкой, он понимающе хмыкнул, услышав звон, воздел очи к серому потолку, хлопнул в ладоши и, не отрывая босых подошв от паркетного пола, заспешил к себе. «А вот тебе и не так», — глумливо усмехнулся литератор и мягко прикрыл за собой дверь в свой фантастический бункер. Ханову повезло. Он зацепился за уходящий поезд литературно-прикладного процесса и мог сносно существовать, переводя и редактируя всякую чушь про звездолеты с монстрами.