Хождение за три ночи

Сергей Сергеевич Козлов

ЗОНА БРОКА

Хождение за три ночи

повесть

И скажи им: так говорит Господь: разве, упав, не встают и, совратившись с дороги, не возвращаются?

(Иер. 8, 4).

Жаждущий пусть приходит, и желающий пусть берёт воду жизни даром.

(Откр. 22, 17)

Если бы не Господь был мне помощником, вскоре вселилась бы душа моя в страну молчания.

(Пс. 93, 17)

*  *  *

Да, так оно и бывает. Сначала все вокруг становится серого цвета. Сливается с лентой асфальта. Мир теряет точность контуров, линий, острые утлы закругляются. Несущийся за окнами пейзаж превращается в аморфную серую массу, размазывается по лобовому стеклу, обманывает зрение, и открытые глаза перестают видеть, реагировать, понимать. Это называется спать с открытыми глазами. Потому сумерки на дороге страшнее ночи...

Петрович уже два раза сбрасывал этот морок. Останавливался, умывался из пластиковой бутылки, курил не по графику и громко безадресно матерился. Можно было, вообще-то, ругать самого себя. За жадность. Потянулся за лишним рублем — вот тебе лишний рейс. Не отоспался, не отъелся, перепрыгнул со своего КамАЗа в чужую «газель» и погнал на четверо суток на радость коммерсанту, у которого вдруг занедужил водитель. Занедужил... Запил, гад! Запил сосед Федька. Не подмени его Петрович, Шагид быстро найдет другого, и останется Федька без работы.

Но не рассчитал Петрович... Усталость догнала его уже в первую ночь. Уж давно зарекался: никаких левых рейсов, здоровье не то — вся выручка на лекарство от геморроя и остеохондроза уйдет. То на то и выйдет. После сорока стало садиться зрение, потом, как водится, закровило «рабочее место», а уж спину ломало с юности. Понадеялся, что Шагид поедет рядом, будет пасти свой товар, болтать без умолку и петь свои азербайджанские песни, а значит, — бороться со сном будет проще. Но коммерсант нынче вдруг изменил своему правилу.

— Один поедешь, Петрович, один. Там земляки тебя загрузят. Деньги везти не надо, бояться нечего. Я платил уже. Загрузят, накормят, и гони назад. Я эту неделю не могу ехать...

— Что у тебя, критические дни? — поддел балагур Петрович.

Не можешь? Не надо. Дверцей хлопнул и — по газам. Но в первую же ночь вдруг понял, что не рассчитал сил. Только что пришел с Екатеринбурга, и снова туда. И ног в этой «газели» толком не вытянешь! Поклюешь руль: не сон, а морока. Эх, отговаривала же Лида! Не послушал... Рукой махнул. Чего купить-то хотел на левый заработок? О! Уже и память отшибло...

Ночь на дороге со своими «колокольчиками». То промчит мимо с ревом «фура», — не захочешь, проснешься. То праворукая япошка ослепит ксенонами так, что естественная темнота покажется блаженством. Но потом все равно наступает барьер, когда луч фар собственной машины превращается в туннель, ведущий в липкий, болотный сон, из которого можно не вернуться. И превратишься в венок на километровом столбе или, в лучшем случае, в невзрачный крест...

Включил, было, магнитолу, да потекла оттуда жуткая восточная заунывь шагидовых земляков. Нашел другие диски: Федькин блатняк, благородно и глупо называемый в народе шансоном. Такая музыка тоже быстро надоела, потому как не мог слушать Петрович песни, восхвалявшие тех, кто тормозил его в девяностые на трассах, вытряхивал из кабины, наставлял в лоб «помповик» или, того хуже, Калашников, вытрясая все, до последней копейки, не оставляя даже на бензин. Так и ехал, вглухую.

Когда глаза в очередной раз стали «замыливаться», со злостью выдавил педаль тормоза, принимая на обочину. И чуть не сбил идущего вдоль трассы человека... Полметра, наверное, оставалось... Тот будто вырос из-под земли. Даже в свете фар не сразу понял, кто перед ним. Тем более что ночной пилигрим вовсе не испугался, а просто повернулся лицом к свету и даже не зажмурился, не закрыл глаза ладонью. И первое, что увидел Петрович, было даже не само лицо, а умиротворенное спокойствие, от него исходившее. Такое, что пятиэтажный мат так и застрял в горле, не найдя себе выхода. Пришлось его сглотнуть и сказать другое:

— Ты зачем, мил человек, водителей пугаешь?

Путник молчал. Он, казалось, был смущен, словно виноват был в том, что брел по обочине в ночное время и мешал Петровичу ехать, где вздумается. Водитель же, тем временем, приходил в себя и всматривался в непривычную, черную, как ночь, одежду странника. Про рясу он понял, а вот названия скуфьи не знал. Больше его удивили стоптанные армейские кирзачи и лямки такого же армейского вещмешка на плечах. На вид ему было лет тридцать пять, но лицо и серые задумчивые глаза хранили в себе удивительное выражение детскости. «Взрослый ребенок»,— похоже, так называют людей с таким подкупающим детским взглядом. А телом — крепкий высокий мужик!

— Поп! — неправильно догадался Петрович.