Холостяк

Bove, Emmanuel. Un Celibataire: Roman.

Начиная с обеда, Альбер Гиттар испытывал недовольство собой. Между тем, с утра, он был в хорошем настроении. Разве не должен был он, около пяти часов, нанести визит к мсье и мадам Пенне? Но произошло одно небольшое досадное происшествие, о котором мы коротко напомним, чтобы прояснить характер этого странного человека. Он только вышел из-за стола и приготовился отдохнуть, когда донесся звонок с садовой калитки. Хотя возраст его приближался к пятидесяти годам, и был он неженат, мсье Гиттар не был холостяком настолько, чтобы совершенно не переносить, когда его беспокоили. И потому, прежде чем пройти в кабинет, где, лежа на диване, он имел обыкновение спать до четырех часов, он подождал, чтобы справиться об этом визите. Не прошло и минуты, как явилась служанка и сообщила, что некий мсье Буррет ждет в салоне.

— Буррет? — спросил Гиттар, которому ничего не говорило это имя.

— Да, мсье.

— Буррет? Вы уверены, что услышали именно это имя?

— Буррет, совершенно точно, Буррет… мсье.

— Этот мсье Буррет не сказал вам, что ему надо и от кого он пришел?

— Я не спросила его об этом, мсье.

— Ну так пойдите и спросите у него. Я с ним не знаком, и у меня нет никакой причины принимать его у себя. Как он выглядит?

— Это мужчина в возрасте.

— На кого он похож, в конце концов?

— Но я не знаю, мсье. Он, скорее, самой обыкновенной наружности. У него был портфель под мышкой.

— Ну и что из того, что у него портфель под мышкой? Спросите у него для начала визитку, спросите, кто он. Можете ему также сказать, от меня, что, являясь к незнакомым людям, из приличия следует сообщать о цели своего визита. Скажите ему это от моего имени. Это послужит ему уроком.

Едва служанка ушла, он испугался, что та повторит невинному посетителю слова, произнесенные лишь для того, чтобы выместить дурное настроение, в котором он даже и не был, но которое, из каприза, ему нравилось демонстрировать. Между тем, его самолюбие не позволило ему окликнуть ее. Скрывая стеснение и ругаясь, словно, если и вышла некоторая неловкость, он был достаточно разгорячен, чтобы повышать голос, а не производить впечатления взбалмошного человека, он ожидал ее возвращения. Прошло несколько секунд, горничная вернулась и подала ему визитную карточку незнакомца. Альбер Гиттар взглянул на нее: Эмиль Буррет, 14, площадь Ламбаль, Ницца.

— Это все? — спросил мсье Гиттар. — Он не сказал вам, что ему нужно?

— Да, мсье. Он представляет приют Монвермей.

— И что из этого?

— Он хотел бы, несомненно, чтобы мсье, как все приезжающие, что-нибудь пожертвовал бедным.

— Но я не приезжающий. Когда четыре года живешь в городе, то, мне кажется, можешь считать себя постоянным жителем. Пойдите, скажите ему, что я не приезжающий и что я не нуждаюсь в том, чтобы ко мне приходили просить милостыню. Я сам знаю, что мне делать.

Альбер Гиттар был вспыльчив. Часом позже, размышляя об этой сцене спокойнее, он не мог понять причины своего раздражения. Он был, скорее, человеком мягким. К несчастью, ему, словно избалованному ребенку, часто случалось заводиться по совершеннейшим пустякам. Преувеличивать мельчайшие события, придавать простому визиту видимость покушения на неприкосновенность своего жилища — было развлечением в его монотонной жизни. Вскоре после ухода мсье Буррета, он, кстати, первым же и раскаялся в своем поведении. Страх, что его отказ принять участие в благотворительности мог быть неправильно воспринят в высших кругах и, таким образом, вызвать неприятности, добавленный к угрызениям совести, привел его к решению поправить дело. Он приказал отослать чек в приют Монвермей. Отдохнув, он позабыл об этом происшествии и думал исключительно о предстоящем визите к Пенне.