Холодная гавань

Вся горечь бедовой юности Эвана Шепарда враз забылась в 1935 году, когда он, семнадцатилетний, влюбился в автомобили. Постоянные разборки с парнями послабее, грубоватое обхождение с девочками, неуклюжие и постыдные случаи мелких преступлений — все это было уже не важно, неприятные воспоминания, и не более того. Он открыл для себя высокую романтику в том, чтобы гонять по Лонг-Айленду во все концы. В ходовой части любой машины он разбирался досконально; мог целыми днями разбирать по болтикам или собирать какое-нибудь авто, валяясь в пыли на подъездной дорожке родительского дома, и в это время окружающий мир для него не существовал.

Его отец Чарльз Шепард с наслаждением наблюдал из окна, как он трудится под палящими лучами солнца. Кто бы год назад мог предположить, что этот парень включит голову и займется полезным делом, и что это, как не начало зрелости? Не это ли помогает мужчине выработать силу воли и определиться с жизненными целями?

Именно так, и что касается болезненного, отчаянного стремления обрести волю и цель в жизни — чьей угодно жизни, — то об этом Чарльз Шепард хорошо знал из собственного долгого и бесплодного опыта.

Это был армейский офицер на пенсии, человек с поэтическим направлением ума, которое он всегда старался подавлять, и нередко казалось, что его собственный запас целеустремленности закончился в день перемирия в 1918 году.

Полный воодушевления молоденький лейтенант пехоты, недавно женившийся на самой красивой девушке, что танцевала в клубе офицеров, он прибыл во Францию через три дня после окончания войны, и его разочарование было столь сильным, что чуть не весь младший комсостав хором призывал его не валять дурака.

— Да я не валяю, — настаивал он. — Правда.

От правды не уйдешь, и он это отлично понимал. В голову даже закралась мысль, что это тошнотворное ощущение сродни выкидышу будет его теперь преследовать до конца дней.

«Тебя я буду любить всегда, — писал он жене из Гавра, — но, кажется, во всем остальном я разочаровался. Я убедился в том, что на свете почти не осталось вещей, имеющих хоть какой-то смысл».

Вернувшись в Штаты, где все вокруг готовы были орать и плясать от радости, что они вот-вот уйдут на гражданку, Чарльз принял внезапное и совершенно непопулярное решение. По причинам, ему самому не до конца понятным, он подписал контракт и остался в армии.

Не вполне понятным хотя бы потому, что он годами мысленно возвращался к этому в поисках ответа, и ответ всякий раз выстраивался в виде такого смутного трехчастного катехизиса: армия — это своего рода профессия; она позволяет обеспечить семью; никогда нельзя исключать вероятность новой войны.

В чине лейтенанта он прослужил так долго, что порой задавался вопросом, не является ли он самым старым в этом звании за всю историю американских вооруженных сил, и все эти годы его служебные обязанности сводились исключительно — против его воли — к однообразной канцелярской работе.

Форт-Дивенс, Форт-Дике, Форт-Беннинг, Форт-Мид — каждый из этих армейских гарнизонов лез из кожи вон, чтобы выделиться среди других, и все они были на одно лицо. Безнадежно заурядные, зиждущиеся на безусловном повиновении. Даже ночью, в замкнутом мирке общежития для женатых офицеров, ты не мог ни на минуту забыть о том, где находишься и почему. Как и твоя жена. В условиях, когда каждый шаг мирного времени регламентировался правилами, стоило ли удивляться, что с такой живой, яркой девушкой, как Грейс Шепард, в конце концов случился нервный срыв? Пугаться — да, удивляться — нет.

После первой же ее госпитализации Чарльз понял, что с армией надо заканчивать, и как можно скорее, тем более к тому времени возникла еще одна проблема, из-за которой его все равно могли вскоре комиссовать: его зрение резко ухудшилось и продолжало падать. По иронии судьбы именно в этот год в его армейской жизни произошло изменение к лучшему — ему наконец-то дали звание капитана и сделали командиром стрелковой роты.

Как же он любил своих солдат — а было их две сотни, — даже неумех и нытиков. Через несколько недель он уже гордился ими, а также тем, что, похоже, завоевал их уважение. Он наслаждался каждым мигом, укреплявшим его в убеждении, что он опекает их, заботится о них и что они это знают, а их обращения к нему «капитан» и «командир» проливались бальзамом на его душу.