Хохлома, березы и абсурд

***

Похож на земли феодала

в царапинах неровных пашен

мирок, в котором я рождалась,

из грязи, пыли и ромашек.

Недолгий дождь, остатки лета,

вода, ползущая с отката,

сквозняк и проволока света

в холодном брюхе комбината.

Проулок, солнечный до дрожи,

бугор, покрытый ковылями,

и белый папин запорожец

по-над пшеничными полями.

Тот мир далек и многоцветен,

осыпан росами тумана –

все это я – и степь, и ветер,

и шахта с запахом тимьяна.

***

Приходит ночь тяжелой полосой

и открывает студию бессонниц –

но смерть не ку-клукс-клановец с косой,

а девочка, ловящая лимонниц.

Я побывала бабочкой в саду,

и к полночи телесность подытожу –

в природу, как лимонница, уйду,

через сачок отцеживая кожу.

***

Был лес похож на творчество Шагала,

вдали визжала электропила,

я вдоль акаций медленно шагала

и воду минеральную пила.

Земля и небо сделались контрастны,

я не забуду этого вовек –

нечесаный, суровый, сине-красный,

мне перекрыл дорогу человек.

Он вышел из кустов неторопливо

и встал, неотвратимей, чем скала,

уверенно сказал: Отдайте пиво!

И я ему бутылку отдала.

И он ушел сквозь дикие растенья

в шиповник, как в распахнутую дверь,

спиной сливаясь с собственною тенью,

туда, где обретается теперь.

***

Разливая по улицам свет,

ходит солнечный круг, как молочница,

а за ним по небесной траве

облака молодые волочатся.

По аллеям трясутся дубы,

словно кто-то их палкой отряхивал –

это бум скандинавской ходьбы,

а не новая титаномахия.

И река, раскрутившая жгут

вод ребристых, течет лесопарками,

и туда же от смерти бегут

стайки бабушек с лыжными палками.

***

Тимуру, дворнику, известно – ничто не вечно под луной,

ночами звезды отцветают и пух летит над проходной;

ложатся под ноги частицы светил, просыпанных с высот,

Тимур их бережно сгребает и к бакам мусорным несет.

Чтоб утром офисные люди у входа выстроились в ряд,

за электронной сигаретой обговорили все подряд –

что неприветливый охранник за турникетами сидит,

и день расписан по минутам, и тачка куплена в кредит,

что собран мир неторопливо, но есть ошибки в монтаже,

что он стареет и колеса скрипят на каждом вираже.

***

Из фляги выпивши за здравие,

в своих шахтерках неизменных,

устало шаркая по гравию,

идут рабочие со смены.

Они идут, черны и дюжинны,

бросая касками зарницы –

их дома ждут, готовя ужины,

бухгалтерши и продавщицы.

Простерлось справа поле пыльное,

а слева – балка слюдяная,

и небо грубое, двужильное,

светлеет, звезды пеленая.

Шахтер – основа мироздания.

И террикон, как черепаха,

застыл в режиме ожидания

за остановкой Красный Пахарь.

***

Эластичные космы

поразвесили ивы,

и спокойно, сквозь космос,

в руки падают сливы.

Мы закутались в грозы,

как в седые фланели,

и сердца на березах

от дождей потускнели.

Мы себя через годы

провели незаконно,

все бесчинства погоды

наблюдая с балкона.

Боже, что мы за люди?

Как сродниться с лесами,

если простенький лютик

по сравнению с нами –

исполнитель балета,

грациозное тело.

Скоро кончится лето.

Ну и пусть. Надоело.

***

Покуда солнце в форточке горит,

о чем молчать мечтательной натуре?

Я научилась с ветром говорить

о личности в большой литературе.

Откроешь лес – увидишь сериал,

и автора на ветке – паучиху,

Как тетерев Каренина сыграл!

Как Анна воплотилась в облепиху!

А ягоды трагических кустов!

А линия черемух-королевен!

А яблони устойчивых сортов –

Улицкая, Сорокин и Пелевин!

Горчичный свет польется с высоты,

деревья онемеют, станут голы,

и полетят, как желтые листы,

причастия, союзы и глаголы.

***

На плечо себе набросив

тучи, словно соболя,

наблюдаю на откосе,

как вращается Земля:

хорошо идет, спросонок

пролетает между звезд,

будто маленький теленок,

ест космический овес:

я придумала пространство

для удобства и души,

и теперь мое гражданство

населяет камыши,

и теперь в морозной пасти

жмет на скорость снегоход.

Кто там звезды копипастит

в наш районный небосвод?

Краснолицый небожитель

в белой шапочке из роз –

Снега нет, но вы держитесь! –

восклицает Дед Мороз.

***

Медленной птицей летит свысока,

свет, опереньем похожий на дождь –

смотришь на дерево, на облака,

и неспеша к магазину идешь –

видишь, навстречу старик на горбе

сетку с картошкой, хромая, несет,

и понимаешь, навстречу тебе

старость твоя по дороге идет.

и понимаешь, пройдя через двор –

жизнь – это море, бери да плыви,

и, погружаясь в счастливый раствор,

тонешь в волнах безответной любви.

***

Помнится, бабушка в небо летела,

круглая, как дирижабль,

щурилась, звать меня Аней хотела,

грабли учила держать,

я же плевала на бабкины грабли,

глупая – все нипочем –

помню, четыре уставшие цапли

реку открыли ключом,

помню хрипатый щелчок самострела,

дрогнувшего рыбака,

иву, что после от горя сгорела,

но не сломилась пока.

Я утверждаю геральдику рода,

подлинный смысл синевы –

белые хаты, костры в огородах,

запах паленой ботвы.

В теле моем до преобразований,

до неудач и потерь,

помню, гостила какая-то Аня.

Где она бродит теперь?

***

Саму себя водой заволокла

и стала интересной человеку –

я эту реку вижу из окна,

когда хочу увидеть эту реку.

Задавлена тисками берегов,

она идет подвижными шелками,

я брошу камень – от его кругов

задвигают налимы плавниками.

И рой поденок тучею седой,