Хет-трик

Медленные глубокие вдохи.

Я могла чувствовать готовность каждой мышцы в своем теле.

Видеть прыжок.

Я знала, как все это должно быть.

Могла прочувствовать каждое движение.

Представить.

Один…

Два…

Три…

Я могла летать. Те пару секунд, я на самом деле могла летать.

Преодолевая свои пределы, я никогда не думала, что возможность сделать что-то приносила невероятное освобождение, а провернуть «либеллу»[1] было самым любимым для меня. Было что-то такое умиротворяющее в том, чтобы находиться на катке в одиночестве. Мои коньки, скользящие по гладкому, ровному, отполированному льду… холодный воздух, щиплющий мои щеки и наполняющий мои легкие… это было подобно возвращению домой. Я знала, каково это, быть там.

Кататься по кругу, слушая свой плей-лист на «Спотифай», полный устрашающей панк-рок музыки — это был самый лучший способ заполнить мой вечер. Как только группа Blink-182 начинала петь о том, чтобы уехать из колледжа, мои коньки покидали лед, и я пребывала в полнейшем блаженстве.

После приземления, закончив свой лучший «аксель»[2], мой взгляд перемещался на трибуны, чтобы найти улыбающееся лицо моей мамы. Она вся сияла, практически светилась, когда подпрыгивала, хлопала и кричала.

— Сделай для меня «прыжок оленя»[3], — прокричала она, прижав ладони ко рту, чтобы направить звук своего голоса на меня.

Я закатила глаза и крикнула ей.

— Почему тебе так нравятся прыжки? Я просто не понимаю.

Она захихикала, пожимая плечами.

— Что я могу сказать? Мне просто нравится.

— Как пожелаешь, — дразнила я ее, показывая язык, пока откатывалась назад, чтобы заполучить достаточное пространство для выполнения ее просьбы.

Я выпрямилась, сделала несколько медленных вдохов, считая про себя. Через несколько секунд я снова летела, улыбаясь моей маме, когда она упала в обморок прямо там, на трибуне, где стояла. Я ударилась об лед, когда сигнал автомобиля заглушил мою музыку.

Мои глаза распахнулись. Все, что я видела это только свет, — яркий свет, надвигавшийся на нас. Я была пристегнута к пассажирскому сиденью. «Дворники» на стекле лихорадочно работали, стараясь справиться с холодным, проливным дождем.

Я закричала, когда поняла, что произошло на самом деле.

— О, Боже, мама! Грузовик!

Грохот.

Темнота.

Тишина.

Пустота.

— Итак, док… — мой взгляд прошелся по серо-голубой пятнистой поверхности пола в больничной палате мой сестры, когда я крепче сжал ее руку. — Насколько все плохо на самом деле? — мне было известно, каким искореженным был автомобиль, и что для меня было просто удачей, что она хотя бы дышала — даже если это произошло благодаря автомобилю — но мне было необходимо хоть какое-то подобие надежды, что она встретит предстоящее утро.

Глядя на эфемерные очертания Милы на больничной койке, на то, как она цеплялась за жизнь — в тот момент я проклинал себя. Большую часть времени я гордился собой, считал себя весьма значительной фигурой в семье, но прямо здесь и сейчас я превратился в какую-то непонятную массу бесполезных эмоций, молясь о том, чтобы все это было каким-то жутким, извращенным кошмаром, от которого я должен был очнуться.

Молодой врач с густой рыжей бородой, нахмурившись, опустил руки мне на плечи.

— Мы собираемся сделать все, что в наших силах, чтобы спасти ее, мистер Кокс. Идите домой и немного поспите. Давайте посмотрим на изменения в ее состоянии утром.

Я кивнул, скользя взглядом по постели сестры, к тому месту, где дыхательная трубка входила в ее рот, и глядя на прибор, который издавал звуки, сигнализировавшие о работе ее легких, — это меня раздражало. Порезы и царапины, покрывавшие ее бледную кожу, свидетельствовали о степени тяжести аварии. Оба ее глаза были сине-черными, щеки — опухшими, и слишком много костей в ее теле было сломано. Было просто чудом, что первые, кто пришел ей на помощь, смогли вытащить ее из машины, не говоря уже о том, чтобы госпитализировать ее, привезти в больницу и вовремя сделать операцию, но каким-то образом им это удалось.

Я в последний раз сжал ее руку, наклонился вперед и прошептал ей на ухо.

— Мила, если ты меня слышишь, пожалуйста, борись. Пожалуйста, будь сильной. Ты — все, что у меня осталось. Я люблю тебя, сестренка, — я проклял слезу, скатившуюся вниз по моей щеке, когда целовал свою маленькую сестренку.

За моей спиной был слышен скрип от кроссовок. Медленно повернувшись, я встретился глазами с невысокой медсестрой в фиолетовой униформе, застенчиво входившей в палату. Ее маленькая фигурка напоминала мне о Миле, девушка немного подпрыгивала во время ходьбы, от чего ее короткие, прямые волосы качались из стороны в сторону при каждом шаге.

— Простите, мне просто нужно проверить ее, — она прикусила нижнюю губу, глядя на таблицу в ногах у Милы.

Сделав несколько шагов назад, чтобы позволить медсестре делать свою работу, я прочистил горло.