Харон

На балконе, в ящике для цветов, дрались воробьи.

Он стоял, прижав ноющий лоб к стеклине. Руки упирались в нагретый солнцем подоконник.

Минуту назад он отбросил костыли, как не нужные больше весла.

– Егорыч, ты чего сегодня такой шумливый?

Жена у него за спиной подняла костыли, прислонила рядом с окном.

– Тебе же на электрофорез пора…

В пятый раз ткнулась его плоскодонка в песок, и снова из темени выбежала пехотня и, хлюпая водой, матюгаясь, полезла сапогами через борт.

– Опрокинете, черти!

Весла развел в стороны.

– Потише!

Из-за реки докатывалась мешанина боя.

Когда начинали стучать крупнокалиберные, на этом берегу отвечало эхо.

Но вот где-то совсем рядом грохнуло, и еще раз, и шальной осколок ударил в борт – или это пехотня шумнула…

Корячится, цепляет прикладами за банки.

– Хватит, хватит!

Для убедительности стабанил.

– Это ж вам не пароход!

Кто-то послушно столкнул плоскодонку с песка.

Когда налег на весла, подошвы его разбухших сапог уперлись в чью-то поясницу, а затылком шарахнулся о каску.

Обложили… Ничего, как-нибудь доползем… Эта посудина счастливая…

С той стороны пальнули ракетой, и пока ее отблески чахли в мазутной воде, успел расслеповать, что наперли к нему цыпленки необстрелянные – гнут шеи, ежатся, жмутся друг к дружке и, не отрываясь, смотрят в берег, медленно отходящий.

В первые разы, не чета этим, шли матерые – ничего не стукнет, не брякнет, лишь злой шепоток, как вода за кормой… А теперича надо и языком налегать, как и веслами, а то сдуру опрокинут к чертовой матери…

И вдруг, будто не выдержав, берег метнулся вдогонку за лодкой, да захлебнулся и со злости сыпанул горячим песком.

Руки привычно двигали веслами.

Спина качалась в такт.

И лишь глаза в момент захлестнуло кровью.

Потом она долго, медленно стекала по щекам и скулам, по шее, по спине, и казалось ему, что прожгла меж лопаток до самой хребтины болючую ложбинку.

Так ливень топчется на пахоте, но, найдя уклончик, рвется, пенясь вдоль коряжины…

Когда обвыкся, понял, что с ногами неладно, будто судорогой схватило.

Благо что еще упор держали, но руки-то по-прежнему работали веслами так же споро, как и в прошлые разы.

В голове шумело, и он ничего не слышал – ни стонов, ни вздохов, ни разрывов, ни выстрелов, и лишь иногда казалось ему, что в груди скрипит, точно несмазанные уключины.

– Главное, ребята, привычка… И не дрейфь… Слышь, наши дают прикурить…

Он шевелил губами, не слыша голоса, но точно знал: голос есть, должен быть.

– Нам бы тока стрежень проскочить…

И на каждое слово сердце отзывалось натужным скрипом.

А кровь нехотя, с остановками, пульсируя, стекала по лицу, а он греб и думал, чтобы хватило ее лишь до берега.

– Моя… посудина… везучая… везучая… Нисколь не брешу…

– В клинику-то пойдешь, старый, али оглох совсем?

– Ладно, не верещи!

Левой рукой нащупал костыль, отодвинулся, поймал второй костыль.

На стеклине от лба осталось мутное пятно.

– Зачем эта баба распроклятущая вчерась приходила… Только душу разбередила.

– Корреспондентша, что ли?

– Она.

Воробьи за окном приумолкли, должно быть, выдохлись.

– Работа ихняя… К тому же времечко к празднику подкатывает… А как в народе говорится – дорога ложка к обеду…

– Понапишет…

– Конечно, понапишет. Даром, что ли, ты ей два часа про свои геройства молол.

– Молол, молол… Вот сковырнусь – так от кого узнают-то про геройство наше?.. От тебя, ехидны?

– А зачем ты ей про осколки наврал? В тебе три штуки сидит, а ты – пятнадцать, будто и трех недостаточно.

– Да, про последнюю переправу я ей здорово расписал… Про ребят необстрелянных – их тогда шестеро ко мне забралось, хотя обычно больше пяти не входило, щупловатые были…

– Ручищами-то намахался! Давненько тебя таким бравеньким не видела. Может, втихаря приложился?

– Везучая была посудина… Только я бабе этой одно не сказал… Их же тогда всех еще у нашего берега срезало… Получается, напрасно я лодку гнал… Напрасно?