Харикл. Арахнея

Близ развалин Микен, этого древнейшего свидетеля величия Греции во времена царей, ещё и ныне, словно исполин, идущего навстречу четвёртому тысячелетию своего существования, вьётся по направлению к северу, меж крутых утёсов, узкая дорога, ведущая к той возвышенности, на которой, по всей вероятности, лежала Клеона, маленький, но не без похвалы упоминаемый Гомером городок. В древности эта узкая дорога была предназначена для колесниц; теперь же она в таком состоянии, что по ней еле возможно проехать и верхом. Вдоль западной стены гор сквозь густой кустарник пробирается с севера ручей. Отвесные скалы прорезаны многочисленными ущельями и пещерами. Предание ещё и теперь, как и во времена Павзания, указывает на одну из них как на убежище Немейского льва[1]. Вся местность представляет собою вид изрезанного в разных направлениях горного хребта. По ту сторону его западных высот виднеются колонны храма Юпитера, указывающие на место, где прежде стоял город Немея; а в двух часах пути к югу от Микен существует и доныне в обновлённом виде древний Аргос.

В последнем месяце сто одиннадцатой олимпиады[2] ехал по этой дороге молодой человек, который, казалось, только вышел из детского возраста. Он сидел на коне тёмной масти, который хотя и не имел клейма, доказывающего его происхождение от одной из знаменитых пород, но тем не менее, по силе и отваге своей, вполне соответствовал благородной осанке своего хозяина. Сам юноша, несмотря на свои широкие плечи и грудь, был скорее стройного и нежного, нежели крепкого и сильного, телосложения. Его слегка загорелая шея подымалась смело и гордо, но подчас взгляд его голубых, полных жизни глаз принимал томное выражение. Целая волна белокурых кудрей выбивалась из-под широких полей его тёмной дорожной шляпы, а подбородок и щёки были покрыты нежным пухом пробивающейся бороды. Всё в нём, как благородная осанка, так и тонкие черты лица, изобличало юношу благородного происхождения, получившего хорошее воспитание.

За ним следовал раб, который казался годами десятью старше своего господина. Он бодро шёл за лошадью, но капли пота, катившиеся по его лбу, доказывали, что узел на его плечах, в котором он нёс одеяла для ночного ложа и необходимую в дороге посуду, был ношею не лёгкою в знойный день месяца Скирофориона[3].

Оба путешественника дошли до поворота восточной стены гор, образовавшего здесь небольшой полукруг, зелёный ковёр которого был окаймлён густыми зарослями цветущих мирт и олеандров, среди которых кое-где, как бы в защиту их, протягивал остролистник свои, словно оружие, острые и блестящие листья, а у подошвы скал, меж скатившихся камней, роскошные папоротники раскрывали свои светло-зелёные веера, алые же ягоды ежовки вперемежку с жёлтыми мутовками цветов шалфея прикрывали бедно, но живописно голые утёсы.

Всадник остановил свою лошадь и, обратясь к рабу, сказал:

— Ман, который теперь может быть час?

— По крайней мере час, когда все собираются на рынке, — отвечал тот.

— Так остановимся здесь, вряд ли мы найдём место более приятное для завтрака: выступ утёса защищает нас от жгучих лучей солнца; эти поросшие мхом обломки скал, кажется, нарочно созданы для отдохновения путника, а там, повыше, бьёт из скалы ключ, который даст нам свежую воду.

С этими словами всадник спрыгнул с коня, отёр ему травою шею и спину и разнуздал его, чтобы он мог поесть густой травы, росшей по обеим сторонам дороги и которой он уже полакомился мимоходом. Между тем Ман снял с плеч узел и достал из него хлеб, сицилийский сыр и сухие фиги, к которым прибавил несколько свежих, сорванных им по дороге; для себя же отложил чесноку и луку. Маленький мех с мендейским вином, данным на дорогу гостеприимным хозяином, у которого они останавливались в Аргосе, и серебряная чаша завершали приготовления к этому скромному завтраку, лучшей приправой к которому служил приобретённый дорогой аппетит. Затем Ман поднялся к ключу, бившему сильной струёю из скалы, и принёс оттуда полную глиняную кружку холодной воды, которая как нельзя лучше освежила согревшееся от дневного жара вино.