Графиня

Jingle bells, jingle bells

Jingle all the way,

Oh, what fun it is to ride

In a one horse open sleigh

Джеймс Лорд Пьерпонт

Ностальгия возвращала меня в шестидесятые годы прошлого века. Лето было жарким и душным. Светило яркое солнце. Пышная зелень вековых дубов слегка колыхалась на ветру. Дорожки в парке были посыпаны песком, на клумбах цвели красные настурции, а вокруг небольшого прудика стояли свежевыкрашенные скамейки.

Главной достопримечательностью этого пейзажа была гипсовая скульптура красивого, белого оленя с огромными рогами. Олень смотрел с высоты холмистых гор на текущую внизу реку.

В беседке-ротонде с зеленой крышей и массивными колоннами, расположенной на месте бывшей усадьбы графини Голицыной, сидела пожилая особа и читала книгу. На ней была темная юбка и светлая блузка с рюшами, седые волосы были забраны в пучок, а на кончике носа сидели круглые очки. Маленькая девочка прыгала вокруг беседки с тряпочным сачком, наблюдая, как бабочки перелетают с одного цветка на другой.

Пробегая по песчаной дорожке, мимо заворожившего меня оленя, я услышала фразу: «Тата! Тата! Иди скорей ко мне!», и маленькая девочка с сачком направилась в сторону ротонды.

Мне было лет пять, наверно столько же, сколько взбегающей по каменным ступенькам Тате в голубом платье, белых носочках и панаме.

– Смотрите, какой красивый Олень. Прямо, как настоящий, – сказала я, повернувшись в сторону беседки.

– Он лучше. Он фундаментальный. Идеальный. Как- Герой романа, – произнесла пожилая особа, посмотрев на величественное животное.

– Герой романа… – повторила я, не понимая, что это означает, раскрыв рот от удивления, наблюдая за потоком разноцветных бабочек, вылетавших из-за гипсовой скульптуры, которых, как мне казалось, выпускала появившаяся внезапно и растаявшая потом в воздухе прекрасная дама в кринолиновом платье, взмахивая белой розой в руке, как волшебной палочкой.

Было светло и безоблачно, фонари были круглыми, по Арбату ходили круглые троллейбусы, женщины носили круглые прически с названием «хала», Большой театр казался большим, а в Цирке на Цветном бульваре клоуны смешили всех до слёз. Телевизора в доме ещё не было, но были любимые родные, и оставшаяся где-то там теплота.

Ах! Моя тётя! Какой она готовила борщ с пампушками. А её муж – Лев Петрович, со звучной фамилией Ревва. Тучный, но импозантный, всегда надушенный и гладко выбритый. Чудные люди, невероятной доброты, проявившие заботу о многих нуждающихся. Но, увы, они были бездетны. Поэтому трепетно относились к нашей семье, оберегая моё сверхмерное любопытство от вторжения безнравственности. Им были чужды алчность и чёрствость. Они запускали в мой формировавшийся ум мощные заряды благородства, чести и достоинства. Это не всегда вызывало у меня нужные реакции. Временами мне казалось, что яркая вспышка моих положительных эмоций, прежде всего, исходила из моих внутренних потребностей, а не в результате положительного влияния любимых мною родственников.

Меня всегда радовало, но одновременно возникало недоумение, когда отец вдруг произносил:

– Сегодня приедут Реввы, – выговаривая букву «е» с легким акцентом, отчего получался финно-эстонский звук «йоэ»; и завязывал на моей голове огромный бант.

Я смотрела на него и думала: «Почему же они рёвы? Разве они всё время плачут? Ну, это же не так».

В компании этих филантропов мой твёрдый и крепкий, как скала, розовый кокон детства возрастал до невероятных размеров. Он блестел, как начищенный самовар, и блестки разлетались в стороны, зажигая яркие звезды на небе. Тетя пахла вкусными сладкими пирогами, и ваниль летала по воздуху, вызывая головокружение от счастья.

Как-то я спросила:

– Лев Петрович, а почему Вы – рёва? Я ни разу не видела, чтобы Вы плакали, – обратившись к нему на «Вы». В нашей семье было принято обращаться друг к другу на «Вы».

Он засмеялся заливисто, положил, по обыкновению, одну ногу на другую, задумался, поворошил рукой по лысеющей голове, обрамленной тонким ободком редко растущих седых волос, и ответил басом, обращаясь ко мне поэтично:

– Мой милый друг, Вы очаровательное дитя. Я Вами любуюсь. Вы так грациозны и непосредственны, и у Вас такой красивый бант! Наверно мне придется рассказать Вам всю правду.

Я затаила дыхание от этих слов, понимая всю ответственность за оказанное мне доверие услышать какую-то удивительную историю.

Он размешал сахар в стакане с серебряным подстаканником, стоящем на столе, накрытом вышитой гладью скатертью с бахромой, и потянулся за вишнёвым вареньем в маленькой вазочке из богемского стекла. Проглотив вишенку, он запил её теплым чаем и сказал:

– Только обещайте мне, что пока Вы не станете взрослой, Вы никому не расскажите мой секрет.

Я ужасно волновалась и в то же время чувствовала восторг от такого откровения взрослого и дорогого мне человека.