Гошка-цыган

Пасти телят Гошке-цыгану обрыдло. Жара стоит, овод ест, что ни день — клин теряется. При луне потом ищет. Стадо в сто голов на двух пастухов рассчитано. Пасет же Гошка-цыган один. Из-за денег. «Цыганом» его за многодетность прозвали. Сейчас он бобыль. Живет на стане с восьмидесятилетним отцом.

Летний гурт молодняка становищем в березовом логу на речке Амонашке. Отсюда до реки Кана рукой подать. Пологий склон лога в березовых лесах, южная крутая сторона лога — в альпийские луга и перелески. Пасет Гошка-цыган телят в основном в логу. Открытые солнцу, без летних дождей луговые травы в порох превратились. Осенью сочная трава только здесь и держится.

Минувший день для Гошки-цыгана прошел без маеты. Да и пригнал он телят рано. Суббота. В устье Аманашки на пасеку собрался. В его стаде шесть быков с этой пасеки на откорме…

Гошка отдыхает на чурбаке перед зевом железной печки, что на кирпичах подле дома. Запавшие карие глаза от частого недосыпа синью подведены: лицо, кажется, от забот мхом обросло. Кожаный картуз он держит под локтем на коленке, ворошит железным прутом полешки. От близкого огня влажные сапоги дымятся едкой кирзой. Гошке-цыгану привычны эти запахи кожи, лошадиного пота, от навозного гурта, застарелого жилья, немытой одежды — среди них он вырос и состарился.

Бранит отца:

— Мог бы, и вскипятить чаю. Знаешь, вить, что без задницы от седла за день явлюсь.

— Старик я… Чо могу? — шамкает в ответ дед.

Солнышко из лога ушло, прохладно, дед кутает плечи вытертой дошкой. Сидит он на сгнившем порожке дома. Крепкий старик. Не пил бы последние годы «стеклорез», бегом бы еще бегал.

— Не терял седня телят-то? — Вопрос этот батя задает Гошке каждый вечер.

— Сотый раз табе говорено: обошлось.

— Забыл я. Дай сигарету.

— Ты ж токо курил?!

— Разве? Вот память. Все одно дай.

Курево в Степняках продают на вес: брак табачной фабрики. Россыпью — «Приму», «макаронами» — «Енисей». «Макароны» покрепче. Их Гошка-цыган и покупает. Удобно, хошь аршин смали. Старик курит беспрестанно, поэтому Гошка отрывает от «макаронины» на полмизинца, вставляет в мундштук, прикуривает от головни, затягивается, после чего подает.

— Съезжу-ка я на Кан, — объявляет он о своем решении.

— Опеть напьешси?

— Ты свое выпил.

— Выпил, выпил, — соглашается старик. — Может, привезешь, а?

Была жива матка, Гошка с батей на равных поддавали. Сейчас отцу он ни грамма не дает. Маета потом: то помоги встать — «ссять хочу, до ведра веди», то помоги лечь — сам не может. Не успеешь уложить, опять кряхтит, — пытается подняться, — матюгается на немощную старость.

— Гошка, — орет, — веди, опеть ссять хочу…

И так пока не протрезвеет.

— Ладно, поехал я. Чаю попью уж, когда вернусь. Мотри тут за телятами.

Левый склон лога открыт взору. По дну течет спокойная Аманашка, плотно укрытая кущами черемухи ольхой. В устье лог широко раздается и ступенчато распахивается левобережьем. Внизу на лугу большая пасека, сот на двести колодок. От пасеки высокая деревянная лестница с перилами к домам на верху. Пасека создана умно и по-хозяйски: жилой барак имеет западный и восточный подъезды. Внутри он наглухо разделен от спальных комнат. Кухня окном на запад, с видом на ворота из металлической рапицы. Пасека огорожена. Свинарник и зимний телятник вынесены за периметр пасеки вверх по логу. Место зимой глухое, задуваемое снегами. Летом же гостей на пасеке всегда много. Особенно на выходные дни. Здесь и медовуха, ниже устья Аманашки под прижимом зимовальная яма сига в Кану. Много щуки и разнорыбицы. Рыбалка, отдых на солнышке, медовый запах донника, и фацелии с полей, буйный Иван-чай в приустьевой части лога. Пасека благоустроена, своя подстанция, баня с бассейном, омшаник для зимовки пчел на триста колодок. Строило эту пасеку в советское время предприятие Коммунальных и бытовых услуг населению района. Звалась она исстари «Лукинской». Теперь, когда вся страна пошла с молотка, пасеку за бесценок купил «новый русский», владелец биржи «Тройка-К» — Сергей Петров, но следил за порядком здесь — наездами, его партнер по «бизнесу» Игорь Иванушка. В отличие от большинства нуворишей, мужики эти были выходцами из окрестных деревень, поэтому природу и человека в ней понимали, ценили и сельских людей жалели — привечали. Гошка-цыган пас в своем стаде бычков «на откорм» для хозяев этой пасеки. Денег за работу он не брал, а вот продукты и спирт «Роял» получал здесь каждую неделю.

— Михалыч! — Гошка-цыган, не сверзаясь с коня, покричал у запертых ворот пасеки, пчеловода.

Двор за воротами плотно заставлен легковыми машинами. Людей не видно.

— Хозяин здесь, — скорым пехом заспешил на зов из западных сеней пчеловод Михалыч, на ходу громко предупреждая пастуха, что сейчас не до него.

— Да я ненадолго. Дай пузырь, а?

— Подожди за подстанцией, — согласился Михалыч. Пчеловоды народ не злой и радушный, редко встретишь среди них и прижимистого.

Гошка направил коня куда указано. Но поздно — его увидел идущий от берега хозяин. Гошка повернул коня назад к воротам, поздоровался.