Гоша Краюшкин и белый пароход

Живет Гоша Краюшкин в деревне Черный Мыс. В ней всего двадцать пять дворов. И хоть стоит она на высоком берегу Амура, широкой, как море, реки, большие пароходы в деревню не заходят. Обходят стороной. Только погудят издали: «У-у-у… какая маленькая…» И дальше плывут, к большим причалам. А к берегу Черного Мыса только клочья пены приплывают, от белых гребешков крутых волн. Да здесь и нет такого причала, чтобы пристал большой пароход. Так — скрипучие деревянные мостки. Иногда пристают к ним лодки да отцовский катер, в остальное время на мостки деревенские женщины ставят тазы с бельем, полощут в амурской воде наволочки и рубашки. На восходе и закате мальчишки рыбачат. Но не только большие пароходы, даже большая рыба не заходит к берегам Гошкиной деревни. На жирных красных червяков клюют чебачки да желтобрюхие косатки с ладонь величиной. Однажды Гошка видел, как вечером играют на реке калужата, большие, как киты. После этого косаток и ловить расхотелось.

Деревня Гошкина маленькая, а фамилия у него и того хуже — Краюшкин. Как горсть желтых кремешков. То ли дело у соседского деда Прохора — Морев. Прямо капитанская фамилия. Правда, дед Прохор работает на лошади, возит на телеге мелкий груз. Не сумел он распорядиться своей фамилией как надо. Зато внук Васька Морев вернулся из армии и работает на катере с отцом матросом. Вот какое наследство досталось Ваське от деда. А Гошка как родился Краюшкиным, так Краюшкиным и помрет. И никакой порядочной фамилии ни от какого деда не дождешься.

Правда, над всем этим Гошка редко задумывается. Просто день сегодня грустный такой. Разбудил его петух Моревых и прервал сон на самом интересном месте.

Снилась Гошке мать. Будто стояла она у печки и пекла блины. Была на ней повязана белая косынка с синими горошинами. Эту косынку сейчас бабка после бани надевает. Так вот стоит мать в этой косынке, и прядка волос у нее выбилась, а щека выпачкана мукой. Гоша говорит: «Мам, а у тебя лицо-то в муке…» Она рукавом щеку вытирает, а другой блинчик переворачивает. А блинчик такой румяный, прямо расписной. Она говорит: «Иди, сынок, отца зови, завтракать будем…» И только Гошка шагнул в сени, как заорал этот петух. Заорал во все горло и разбудил Гошку. И не получилось завтрака втроем. И никогда не получится. Умерла Гошкина мать прошлым летом. Живет он теперь с отцом и бабкой.

Открыл Гоша глаза и все лежал на своей раскладушке. Думал. Вот бы выйти сейчас в кухню, а там мать… Бывают же чудеса. Вон Димка Волков из его класса. Думал, у него отец умер, когда он еще маленьким был, а отец раз и приехал зимой. Считался Димка сиротой, а теперь с отцом на пару каждое утро водой из бочки обливается. Если бы вернулась Гошкина мать, как бы он ее любил. Как бы жалел. Не давал бы воду из колонки носить, слушался бы. А соседского горластого петуха застрелил бы из рогатки, чтобы мать по утрам не будил…

— Ох и любит вытягиваться… Ох и любит… Лень вперед тебя родилась… — отодвинув ситцевую занавеску, заглянула в комнату бабка. — Делов невпроворот, а он нежится. Картошку в траве не видать…

Бабке только дай попричитать да пожаловаться. Гошка с отцом все делают. Дров на зиму уже полный сарай запасли, хоть июнь еще не кончился. Погреб почистили, кадушки проветрили. Забор починили. А бабка все ворчит.

— Как молодую картошку трескать, так у него пупок не лупится… добавляет на кухне бабка. — А как тяпку в руки взять…

Мать на Гошку не ворчала. Она его жалела. Когда он сделает что, так хвалила… Так хвалила, что хотелось горы своротить. Гошка встал, поплескал на лицо водой из умывальника. Молча выпил квасу с хлебом и, не глядя на бабку, потащился в огород.

Картошку, хоть и росла она на высоких грядках и начала цвести белыми и фиолетовыми цветками, и правда не было видно среди высоких зарослей травы.

Гошка зашел в междурядье и, здорово разозлившись на ворчливую бабку и сорную траву, начал рубить сорняки под корень. Они устилали его путь, быстро никли под солнцем, а кустики картошки, выскочив из плена, весело смотрели освободителю вслед.

Быстро управился Гошка с прополкой. Когда дошел до конца огорода, казалось, что задымится черенок тяпки. Так горели ладони. Посмотрел Гошка на руки — на черных ладонях по четыре мозоли с копейку величиной. Огород одному прополоть — не шуточное дело.

Зато теперь Гошка свободен, как птица. И бабка ворчать не станет, глядя, как хорошо и вольно растет картошка. Помчался Гошка на реку. Рухнул на мостки, и опустил в воду босые ноги. Так устал, что и купаться не хочется. Повернул кепку козырьком назад, чтоб другой берег лучше было видно, и стал смотреть на воду.

Посреди реки остров. Верба по острову растет. Зимой по льду Гошка с ребятами ходил на этот остров, а на лодке плавать отец не велит. Серо-зеленая густая вода пересекается быстрыми течениями. Амур — суровая река.