Горькая любовь князя Серебряного

Посреди широкой снежной дороги, уходящей от Москвы в даль к синему лесу, стоял царский обоз. Сам царь, Иван Васильевич Грозный, сидел в широких, расписных, с узорчатой резьбой, санях, в меховом тулупе, накинутом на плечи.

Позади него из таких же саней сверкала черными глазами его пятнадцатилетняя жена, черкесская княжна Темрюковна. Дальше тянулись почти до города остальные возки. Впереди и вокруг царских саней гарцевали на конях люди из его близкой свиты. Среди них были Малюта Скуратов, Василий Грязной, молоденький красавец Федор Басманов, князь Афанасий Вяземский. Все в раззолоченных кафтанах, отделанных дорогими мехами.

Задумчиво опустивший голову царь вдруг услышал голос:

«Слышь, Ивашко! Не искушай Христа и Пресущественную Троицу нашу!.. Воротись домой, Ивашко! Не гневи Бога».

Царь поднял голову и увидел стоящего перед ним блаженного Василия. Босые ноги юродивого погрузились по щиколотку в снег. На раскрытой груди его и поверх рубища висели на цепях большой крест и тяжелые вериги. Он продолжал, глядя в очи царя:

— Ты царь!.. Твоя должность — печалиться о животе людишек твоих. Воротись, Ивашко!

Царь, притворно вздохнув, кротко ответил:

— Поздно, Вася. Я решил схиму принять. И чин у меня теперь совсем малый будет: простой игумен, а они — братия. — Царь указал на всадников.

Вася повернулся к всадникам, поднял свою здоровенную клюку и потряс ею.

— У-у-у!.. Кромешники!.. Тьфу на вас! — Грязной, будучи всегда вполпьяна, испуганно посмотрел на блаженного и спрятался за спину Малюты. А тот кривился улыбкой. Вася снова повернулся к царю.

— Не видишь ты ничего, Ивашко, а я вижу!.. Вижу! — Он склонился ближе к царю, пристально поглядел ему в лицо, перевел взгляд на усы, бороду.

Царь, скрывая испуг, начал отстраняться.

— Вижу, — прошептал блаженный. — Не пройдет и месяца, и Господь подаст первый знак. — Он уставил палец к пышным холеным усам царя, медленно перевел на густую бороду. — Облезут наголь твои усы и борода!.. Попомни, Ивашко, — первый знак!

Юродивый повернулся и побежал по снежной целине в сторону окраинных домов. Над домами, над рощей за ними виднелись причудливые главки храма Покрова Пресвятой Богоматери, который после смерти блаженного Васи народ будет звать его именем. Он будет похоронен под сводами этого храма.

Царь, нахмурившись, ощупал бороду и усы, ткнул посохом возницу. Сани тронулись.

Стоявший по обочинам московский народ повалился на колени. Понеслись вопли:

— Не бросай нас, батюшка!

— Вернись, Иване!

— Государь, не оставляй!

Царь приподнялся, ответил:

— Не осуждай, люд московский!.. Поклонись боярам своим. Черной изменой да подлостью извели они царя твоего! Нету моченьки боле! Отрекаюсь!.. От всего отрекаюсь! Ухожу в обитель свою! Буду Бога молить за вас и за Русь святую!

— Не уходи, государь!

— Не бросай сирот своих! — неслось с обочин.

Сани понеслись быстрее. Царь, опустившись на ковры, склонился к своему молодому советнику, к своему любимцу Борису Годунову. Тихо сказал:

— Видит Бог, Борис, голову положу, а изведу вражье племя! Не прощу боярам обиды.

— На все воля твоя, государь, — ответил Годунов, тихо улыбнувшись.

Молодой князь Никита Романович Серебряный, весь в дорожной грязи, скакал впереди небольшого отряда ратников. Много дней прошло, как покинули они Литву.

Скакал, загоняя коней, теряя по дороге отставших. Спешил так, как только может спешить человек к самой желанной цели своей жизни.

Сразу за ним, стараясь не отставать, скакал, нахлестывая лошадь, его старый слуга и стремянный Михеич.

Заросшая дорога шла через дикие поляны, перелески, рощи.

Князь свободно сидел в седле, глядя только вперед, думал о своем. В который раз в его ушах звучал ласковый девичий голос: «Не бойся ничего. Тебя не убьют, князь. Я буду молиться за тебя». И перед газами его вставали картины прошлого.

Масляничное гулянье в Москве. Все звуки покрывает веселый перезвон сорока сороков московских церквей.

С высокой горы мчатся санки, в которых сидит молодой князь Никитка Серебряный, а позади прильнула к нему шестнадцатилетняя боярская дочь Елена Плещеева-Очина, уже сейчас обещающая быть одной из первых московских красавиц. Длинные косы ее выпущены поверх шубки и метут накатанный снежный склон. Громко смеется Никитка. Сани опрокидываются, и они с Еленой вываливаются в снег. Серебряный не спешит подниматься, ищет губы лежащей в снегу Елены… Потом перед его мысленным взором предстал праздник Троицы на Москве. Все украшено зеленью, и снова над городом веселый колокольный перезвон…