Горькие радости

Вячеслав Сукачев

1

2

3

4

5

Вячеслав Сукачев

Горькие радости

1

Вот они пришли и сели на развилке дорог. Теперь тянулись две черные ленты, и чем дальше, тем больше становилось расстояние между ними. Зачем расходятся дороги? Зачем они ищут себе другие миры и уводят туда людей? Впрочем, дороги об этом молчат, они гораздо скрытнее, чем думают о них беспечные и веселые люди, только начинающие свой путь. Это им, беспечным людям, кажется, что дорога лежит от пункта А до пункта Б. Так просто. Как, должно быть, смеются над этим дороги, в том числе и та, которая ведет от пункта А до пункта Б.

И вот они сидели у самого устья двух дорог, тоненько вытекающих из светлого березнячка, за которым был их дом, и их деревня, и их речка, и их луга, замыкаемые высокими скалистыми хребтами. Они были не первыми и вряд ли будут последними. Они это знали. Знали еще раньше, чем пришли сюда, и еще раньше, когда не знали, что все-таки придут сюда. Так уж устроена жизнь.

— А я приеду и напишу тебе… Ты жди.

— Ты не расхотел ехать?

— Там еще все только начинается. Меня должны встретить хорошо.

— Мне вот возвращаться в четыре стены… Представляешь?

— Ты только до осени потерпи. Я там разобьюсь, а все сделаю.

— Дом-то… Эх, Колька, Колька…

— Пойду, и ты иди. Не сиди и не жди.

— То-то мне тогда змея приснилась. Длиннющая. А ты просыпаешься и говоришь, мол, поеду. Вот тебе и сон в руку.

— Бабкины сказки. Ты поменьше слушай.

— Ну да. Уже и заговорил. От дома версты не отошел, а уже заговорил.

— Пойду…

— Да иди. Иди! Чего встал?

— Жалко.

— Чего?

— Пойду!

И дорога, та, что налево, в буерак и по косогорчику, медленно всосала его. А она, Танька Охлопкова, сидела на земле, приглаживая ладонью желтую и пыльную придорожную траву. Такую же желтую, как его волосы, такую же упрямую, как он сам.

Зачем уезжают люди? Когда все хорошо, когда все налажено и приобретено далеко не легкой жизнью — зачем? От дома, от жены, которой еще и двадцати не сравнялось, которая еще не налюбилась и не насмотрелась на тебя, — зачем? Шут его знает. Зачем-то уезжают. Блудные сыны всех веков и всех народов кочуют по земле. Может быть, в них, как в птицах, живет древний инстинкт? И идут они по тем местам, стремятся к тем уголкам земли, повинуясь неведомой силе инстинкта, велению памяти, по которым проходили их пращуры. Может быть, есть в них это, и мы, досконально изучив и описав инстинкты пернатых, совершенно забыли о собственных инстинктах. Как бы то ни было, а по пыльной дороге, налево, в буерак и по косогорчику, ушел человек, оставив на развилке двух дорог не то девочку, не то женщину с сухими глазами и высоким красивым лбом. Оставил!..

2

«В четырех стенах, на семи ветрах». А половицы скрип-скрип. «Закручинилась, запечалилась». А капли из рукомойника тонь-тонь. «Ах ты, душечка, красна девица». А сердце по вечерам так да так. «Горемычная да судьбинушка».

— Горюешь? — спрашивают.

— С чего бы это? — не соглашается.

— Не война, а вдовушка.

— Идите вы…

Под окном яблонька-дикушка. И загадала. Как появятся яблочки, так и быть письму.

А пока ходила на работу, напустив челочку на высокий красивый лоб. Работа простецкая. В магазине за прилавком, у всех на виду, как комар на носу.

«Сорок да сорок — рупь сорок? Папиросы брал? Нет. Плати два сорок». «Аршин — на кувшин, потянется — не лопнет».

А и торговали же, если такие прибаутки остались. А тут:

— Тетя Маша, с вас 1 рубль 91 копейка.

— Как так?

— Да так.

— А ну считай еще раз.

— Кило сахара — 90 копеек?

— Ну.

— Ложим. Пачка чая — 36 копеек?

— Дальше.

— Ложим. Пять пачек «Прибоя» — 60 копеек.

— Да вроде.

— Пять коробков спичек — 5 копеек?

— Сколько всего-то насчитала?

— Один рубль 91 копейку.

— Вот незадача. А я дома подсчитывала, так у меня один рубль и 87 копеек выходило. А ну положи еще раз. Я что-то не уследила толком-то.

— Кило сахара…

А вечером тоска. Все переделано, сама ухожена и у окошка сидит. Смотрит. Закат сойдет, ночь наступит, луна появится, а она сидит, в окошко смотрит.

— Ночи, словно в Сочи, любить да не оглядываться.

Это Люся, Танькина подружка. Отчаянная девка.

— Тань, ночевать пустишь?

— Иди.

— Да я не одна.

— …

А скучно-то как. И всю ночь — скрип-скрип, тонь-тонь, так да так. Тошно.

Ждала двоих, а пришли трое. Не гнать же. Так вот и сели за стол.

Говорила мама мне

про любовь обманную

да напрасно тратила слова…

— Ты не приставай. Пошел к черту! А то как двину!

— Подумаешь…

— Скот!

И вышла за околицу. А ночь была — век самой не придумать.

Села Танька на развилке, ноги под себя подобрала и задумалась. И думала: «Черт знает, где его носит. Может, и женился уже? Не должно. Вот же морда, собрался — и привет. Хоть бы что. Жди его, красавчика, а тут лезут всякие. Зальют масла в глаза и лезут полапать. Сволочи!»