Голубой ангел

Из поездки в Армению я привез, помимо записей и документов для книги об этой древней и красочной стране, несколько бутылок старого армянского коньяку. Одна из них предназначалась в подарок Ивану Николаевичу Пронину, и на другой же день по возвращении я позвонил к нему на квартиру. На звонок никто не отозвался, и это было естественно: телефон в квартире Пронина безмолвствовал по целым неделям. Работник органов государственной безопасности, Пронин, занятый расследованием трудных и сложных дел, иногда подолгу не бывал дома. На службу к нему звонить было бесполезно – по вполне понятным причинам об отсутствующем работнике получить там справку было нельзя, и я уже собирался отойти от телефона, как вдруг услышал знакомый го­лос. Увы, то был голос Виктора Железнова, воспитанника Пронина и его ближайшего помощника и сотрудника по работе.

– Ну? – услышал я его оклик.

Я назвал себя, но вместо приветствия опять услышал странный ответ.

– Подождите немного, – сказал Виктор. – У меня чуть молоко не ушло.

Он заставил меня ждать довольно долго. За это время я успел вспомнить рассказ Пронина о девочке, брошенной на одной из железнодорожных станций, встреча с которой помогла найти опаснейшего шпиона, и решил, что молоко это предвещает мне знакомство с историей еще более загадочной и романтической. Но, как всегда это бывает, объяснение Виктора оказалось гораздо проще: Иван Николаевич болен, сейчас он поправляется, навестить его можно, он будет очень рад…

Признаться, во время этого разговора я испытывал чувства, которые свойственно переживать людям при известии о неожиданной болезни близкого человека. С Прониным меня связывала только дружба, и при этом очень сдержанная дружба, потому что Пронин скуп на слова и несентиментален. Но у меня сразу защемило сердце, и, несмотря на слова Виктора о том, что никакая опасность Пронину не грозит, еще долго продолжала точить мысль о том, что я мог потерять этого человека.

Поэтому я был даже разочарован, очутившись в квартире Пронина. Все находилось на своих местах: и недопитый стакан с чаем на обеденном столе, и раскрытые окна в столовой, и легкий сквознячок, столь любимый Прониным, и книги в кабинете, небрежно втиснутые на полки, и знакомый ковер на стене, и, наконец, сам Пронин в белой полотняной рубашке, полулежащий на тахте.

Агаша, домашняя работница, похожая на выписанную из провинции старую тетку, по обыкновению встретила меня жалобами на Виктора, Виктор тут же вступил с ней в перебранку, Иван Николаевич их поддразнивал, и мне показалось, что двух месяцев, в течение которых я отсутствовал, точно не бывало.

– Не позволю я тебе больше куфарничать, – ворчала Агаша, выговаривая «ф» вместо «х». – Женись, тогда и хозяйничай!

Действительно, в комнатах попахивало горелым молоком, и, по всей видимости, Виктор был этому виновником.

– Почему же это вы дома? – удивился я, вглядываясь в похудевшее и бледное лицо Пронина.

– Да попробуй уложи его в больницу! – воскликнул Виктор с ласковой укоризной. – Сотрудников с докладами удобнее здесь принимать!

– А я вам коньяку привез, – сказал я, улыбаясь Ивану Николаевичу и ставя бутылку на стол.

– Попробуем-попробуем! – Пронин усмехнулся и по-мальчишески подмигнул мне. – А меня, брат, угораздило летом воспаление легких схватить, pnevmonia catarrhalis, как торжественно выражаются врачи.

Агаша укоризненно покачала головой.

– Доктора надо бы спросить, – сказала она, кивая на бутылку. – Может, нельзя?

– Немножко можно, – уверенно возразил Виктор, внося из столовой рюмки. – Доктор же говорил, что немного вина даже полезно…

– Уж ты молчи! – прикрикнула на него Агаша. – Всех докторов и сиделок поразогнал! Все сам… – В голосе ее прозвучала обида. – За Иваном Николаевичем готов горшки выносить, а сам ничего не умеет…

– Коньяком тебя угостить, что ли? – прервал ее Пронин, давая понять Агаше, что ему надоела ее воркотня.

Агаша поняла.

– А ну вас… – сказала она сердито и пошла из кабинета.

Виктор разлил коньяк в рюмки, Пронин первым его пригубил, и я с любопытством на него взглянул, желая узнать, одобрит ли он коньяк, взглянул в его серые глаза и забыл о коньяке. Так ласково и умно смеялись эти глаза, что я еще раз невольно подумал о том, как люблю и уважаю этого человека.

Я смотрел на его добродушное лицо и суховатые губы, на его седые виски и неправильный русский нос, на его чистую рубашку и похудевшую сильную руку и невольно задумался об этом простом и очень талантливом человеке, прошедшем трудный и сложный путь…

Размышления могли бы унести меня в очень далекие дали, но Иван Николаевич вернул меня на землю.

– Коньячок ничего, пить можно, – сказал он, отставляя недопитую рюмку. – Рассказывай.

И я быстро и подробно, как всегда этого умел добиваться Пронин, рассказал о своей поездке.

– Ну а мы тебя тоже можем кое-чем угостить, – похвалился Иван Николаевич и головой указал Виктору на патефон, стоящий на письменном столе. – Пластинки, брат, у нас новые, заслушаешься!