Голова рукотворная

Вы думаете, что знаете человека, который живёт рядом с вами? Полагаете, что в шорохе ночи можете угадать его шаги, и шелест голоса за дверью, и запах волос? На ощупь, с закрытыми глазами, самыми кончиками пальцев провести по изгибу ушной раковины – и замереть от блаженной радости узнавания?

Наслаждайтесь последними мгновениями обмана! Вы никогда не узнаете, кто рядом с вами. Вы можете лишь прикоснуться к бездонной тайне другого мира – мира чужого человека, если вам позволят. Близкий всегда чужой. Его близость зависит лишь от малого отрезка времени, когда ваши с ним орбиты пересеклись, всё остальное – иллюзия…

Наверное, надо было начать именно так.

В глухую ноябрьскую ночь, когда ветер ковыряет оконные щели, на двадцать девятый день своего существования эмбрион Виктора Мосса почувствовал толчок и сильную боль. Его крохотное сердце, размером с маковое зёрнышко – какое бывает у простейших червей, – вздрогнуло и на миг перестало биться, словно окаменев. Холод железа коснулся головы, из которой Мосс состоял почти полностью, и волна качнула с такой мощью, что он перевернулся. Его брат-близнец, отделённый от него лишь тонкой мутной плёнкой, дёрнулся и ушёл в тёмную пасть трубки, как пиявка уходит в пробирку. Когда железо вернулось вновь, Мосс сжался, превратившись в запятую – кривенькую, беспомощную. Избежать того, что должно было произойти, невозможно – вот если только было бы окно, а в окне свет, и ты улетел бы, как мотылёк…

– Остановитесь! – крикнула его мать на вздохе и, захлёбываясь, начала хватать ртом воздух, как рыба.

– Мы не закончили, – ответил усталый равнодушный голос, – их двое.

– Нет! Нет! Я передумала! Умоляю вас!

– Не дёргаться!

На неё прикрикнули, сжали до боли запястья.

– Я не могу! – заикаясь от слёз, прошептала мать. – Не могу!

Громкий высокий голос снова предупредил её о возможности ненормального развития плода, о последствиях, о том, что вероятность необратимых изменений составляет девяносто девять процентов и если ребёнок выживет в первый год после рождения, то вся её дальнейшая жизнь будет адом.

Мать только мотала головой, задыхаясь от раздирающей её боли: отходил дешёвый наркоз. Горький запах лекарств с примесью палёного волоса и кислой металлической взвеси залез через ноздри в горло и остался там. Так для неё пахло отчаяние.

– Я выдержу, я выдержу, – твердила она, словно заговаривая зубное нытьё. – Выдержу, выдержу…

Мосс распрямился, его крохотные культяпки не расцветших ещё рук превратились в крылья, и он поплыл куда-то, лёгкий и свободный, обретя вместе с нечаянно дарованной жизнью и какую-то аномальную память.

Железо ушло.

Доктор Логинов зажёг свет. Кабинет потонул в желтке электричества, и предметы чётко обрисовались. В этом помещении всё было продумано: и тяжёлые книжные шкафы с бордовыми корешками энциклопедий, и стопка научных журналов на толстоногом столике, и дипломы в лёгких рамках – с витиеватыми росчерками фиолетовых чернил и гербами, проступающими сквозь печатные латинские буквы. Особо выделялась большая фотография, висящая за креслом доктора, на которую неизменно падал взгляд посетителя. На ней – хозяин кабинета в мантии и квадратной шапочке с болтающейся кисточкой держит в руках что-то похожее на древний свиток, а вокруг стоят учёные мужи в таких же одеяниях, все улыбаются, жмурятся от солнца, на их толстых очках – щедрые крапины бликов. Подписи под фотографией не было, но люди, имеющие отношение к медицинской науке, без труда узнавали и фасад Швейцарской академии естественных наук на заднем плане, и саму церемонию награждения, и великих мэтров, имена которых известны всему миру, в особенности седого человека с тростью, держащего микрофон, – нобелевского лауреата, нейробиолога Пола Грингарда, великого и чудаковатого, а чуть поодаль – тоже седого, не менее великого и не менее чудаковатого гения психоаналитики Гельмута Фигдора. На всех без исключения визитёров эта фотография действовала безотказно: хотелось довериться доктору Логинову, довериться сразу и на любых его условиях.

…Пациент поднял голову с подголовника мягкого зелёного кресла, посмотрел на доктора как-то удивлённо.

– У меня, кажется, был брат-близнец…

Логинов задумчиво кивнул. Окончился шестой сеанс психоанализа, и результаты его были потрясающими, хотя до решения проблемы было ещё очень далеко.

– Вы что-то вспомнили?

Пациент пожал плечами, автоматически потянулся в карман за сигаретой, но, сообразив, что в кабинете доктора курить нельзя, опустил руку и снова закрыл глаза.