Голубой бриллиант

Скульптур Иванов возвращался к себе в мастерскую из цеха натуры с хорошим настроением: завтра к нему придет натурщица, и он, наконец, начнет новую, давно задуманную композицию, откладываемую из-за отсутствия подходящей модели. В выборе натуры он был по придирчивости требователен, ища совершенства женского образа как воплощения идеала природы-творца. На этот раз ему, кажется, повезло — в цехе предложили новенькую молодую натурщицу с гибкой стройной фигурой и броским энергичным лицом, на котором выделялись карие горящие глаза и пухлые трепетные губы. Впрочем, это было первое впечатление, которому наученный опытом Иванов не очень доверял. Но выбора не было.

В троллейбусе этого маршрута постоянная толчея и давка — злые, уставшие от перестройки люди, толкая друг друга, огрызаются, совсем не заботясь, об изящности речи. Как это нередко случается, троллейбус резко затормозил, ударил сорвавшейся штангой по проводам, с треском рассыпав фейерверк искр, и замер на месте, не доехав до остановки.

— Машина дальше не пойдет! — объявил водитель.

И загудел, загомонил ворчливый улей пассажиров, недовольных непредвиденной задержкой.

— Господи, да что ж это такое!.. — раздался из утробы троллейбуса надрывный голос пожилой женщины. — Я же в церковь опоздаю. Да как же мне теперь?

— Экая беда. Мне бы твои заботы, бабка: я на работу опаздываю, а она — в церковь. Дома помолишься, — успокоил ее густой грубоватый бас.

— Пробовала, соколик, да из дому Бог не слышит. Надо, чтоб батюшка попросил.

— Это смотря о чем просить, — продолжал все тот же бас. — В наше время и Бог не все может.

— Моя просьба не трудная: я прошу, чтоб он ниспослал страшную кару на ирода, который столько годов над людьми измывается. — Женщине явно нетерпелось выплеснуть наболевшее.

— Это кто ж таков? — поинтересовался бас.

— А то сам не знаешь? Да Горбачев, а то кто же еще? Окаянный антихрист — до чего народ довел, — зло ответила пожилая женщина.

— Так ты уж за одно и Ельцина с Поповым помяни за упокой, — подсказал молодой мужчина, проталкивающийся к выходу рядом с Ивановым.

— И энтих не забуду, все антихристы-демократы. Одно жулье!..

— Сама-то небось за Ельцина голосовала, а теперь анафеме предаешь. Как же так — беспринципно получается! — подтрунивал бас.

— И то правда — голосовала, чтоб ему провалиться. Я то думала, что он о людях печется. Да как не голосовать: пришли на квартиру черные, лохматые придурки, которые по телевизору грохают. Четвертной суют, вот тебе от Ельцина — спасителя России. Это тебе аванс. А проголосуешь за него и больше получишь. Я и проголосовала, четвертной же!

— Выходит, за четвертной совесть продала, — не унимался бас. — И получила колбасу полпенсии за кило.

— Да чтоб они подавились своей колбасой, окаянные.

С этими словами она выкатилась на мостовую и проворно подалась вперед к остановке, по которой не дошел бедолага троллейбус, вероятно, давно исчерпавший свои ходовые ресурсы. Иванов отметил про себя, что неожиданный диалог высек на угрюмых лицах пассажиров веселое оживление. Видно, у острой на язык женщины было много сторонников и сочувствующих.