Гоголь

Нужно сильно потрясти детские чувства, и тогда они надолго сохранят всё прекрасное. Я испытал это на себе.

Я думаю, всё переменилось, но моё сердце всегда останется привязанным к священным местам Родины…

Он родился в низенькой хатке, крытой соломой, в комнате с глиняным полом. Первый свет, который он увидел, был свет серенького мартовского дня, свет месяца, который у древних славян считался началом года. В житии святого Стефана Пермского сказано: «…март месяц – начало всем месяцам, иже и первый наречётся в месяцех, ему же свидетельствует Моисей-законодавец, глаголя: месяц же вам первый в месяцех да будет март… Марта бо месяца начало бытиа – вся тварь Богом сотворена бысть от небытья в бытье».

Всё уже таяло, и мелкий снежок, падавший на землю, когда его несли завёрнутого в одеяльца и пелёнки в церковь, не мог скрыть пробивающейся зелёной травки. Он родился весной и потом всю жизнь любил весну, весною весь его организм просыпался, напрягался; весною ему и писалось, и мечталось, и жилось. «Сильно люблю весну, – писал он. –… Мне кажется, никто в мире не любит её так, как я. С нею приходит ко мне моя юность; с ней моё прошедшее более чем воспоминание: оно перед моими глазами и готово брызнуть слезою из моих глаз…»

В начале марта прилетают с юга жаворонки, в середине лёд делается так непрочен, что его щука хвостом пробивает. Вечером в воскресенье, в последний день масленицы, выносят из дворов по снопу соломы и сжигают на окраине села – сжигают Масленицу. Весною пробуждаются и души усопших, и люди ходят на кладбище поминать их. Они как бы беседуют с пробуждёнными от зимнего сна, советуются с ними. Ряженые на масленице – тоже освободившиеся от сна ду́хи, ду́хи загробного царства, оборотни, и оттого во всех домах готовят блины: хотят задобрить пришельцев.

Православная Малороссия, в которой родился Гоголь, ещё сохраняла остатки обрядов языческих. Всё перемешалось тут: и вера в Христа – и странствование по дорогам старинного вертепа, в котором показывались сцены непристойные, соблюдение поста – и безудержное веселье и гулянье на ярмарках, сытная еда, яркие одежды, яростное обращение крови под знойным летним солнцем. Лень сопрягалась со вспышкою, со способностью бесшабашной рубки в бою, протяжённая тоскливость прощальной песни – с криками и свистами гопака, плясками в кругу и срамными припевками. Даже в светлое Христово воскресенье – Велик День – славили Бога, но славили и земную жизнь: всё пело, пило, танцевало. Выносились на улицу еда и питьё, вынимались из сундуков цветастые платья, яркие свитки, шитые камзолы, как луг расцветал, так расцветала земля от огненно-красных и сине-голубых шаровар, платков, платяниц, плахт и юбок.

Гоголь родился в пору предчувствия радости, ликования людей и природы, накануне явления всего нового – будь то новые листья на деревьях или новые надежды. Он и сам стал надеждой отца и матери, которые, потеряв двоих детей, со страхом и неуверенностью ждали третьего. Много раз ездили они молиться к святой иконе Николая-чудотворца в соседнюю Диканькскую церковь, много раз просили угодника заступиться за них, даровать им здоровое дитя; судьба сжалилась над ними – родился сын.

Кажется, какое-то предопределение стоит у его колыбели.

Предопределение даёт гулять по полустепи половцам и татарам, оно сближает эту часть Украины ранее других с Русью, чтоб русская речь и русское мышление влились в сознание и речь предков Гоголя. Оно и рельеф избирает особый – идущий от холмов и лесов Приднепровья к Причерноморской открытой равнине, с которой далеко «видно во все концы света»: и Крым виден, и Понт, к берегам которого приставал Одиссей, и Карпатские горы.

От тех мест, где родился Гоголь, открывается на юг простор – глаз немеет при попытке охватить и постичь его. И уходят в ту даль дороги и тракты, пробитые копытами коней и волов, политые горячей кровью лихих рубак-запорожцев и чёрной кровью турчина, не раз замахивавшегося кривой саблей на православный крест.

Влажное дыхание лесов и воды навевается с запада и севера, а если стать лицом к югу, то дышит в лицо сухая степь, отдалённые пески пустынь – ветры Востока достигают этого пограничья Малой, Белой и Великой Руси с алчною Азией.

Гоголь родился на меже, на стыке, на междупутье, на перекрёстке дорог. Много раз переходила эта земля из рук в руки. Крымский хан и русский царь спорили из-за неё, польская, шведская, литовская речи звучали на площадях её местечек, в церквах и на постое. Смешивались крови, смешивались и наречья, и вера мешалась – предки Гоголя то переходили на сторону Варшавы, то на сторону Москвы.