Глубокие раны

Никто из членов семьи не понял принятого им решения на закате жизни уехать в Германию, и меньше всего — он сам. Совершенно неожиданно он почувствовал, что не хочет умирать в стране, в которой на протяжении шестидесяти лет чувствовал себя так комфортно. Он тосковал по немецким газетам, по звуку немецкой речи. Давид Гольдберг покидал Германию не по собственной воле. Тогда, в 1945 году, это было жизненно необходимо, и он добился всего, что помогло ему компенсировать потерю Родины. Но теперь не осталось больше ничего, что удерживало бы его в Америке. Вскоре после смерти Сары, с которой минуло уже почти двадцать лет, он купил дом недалеко от Франкфурта, чтобы не останавливаться в неизвестных гостиницах, когда он приезжал в Германию по каким-то делам или просто к друзьям.

Гольдберг глубоко вздохнул, глядя в большое панорамное окно на отроги Таунуса, которые под лучами заходящего солнца окрашивались в золотой цвет. Он едва мог представить себе лицо Сары. Шестьдесят лет, прожитые им в США, как будто полностью стерлись из его памяти, и ему требовались определенные усилия, чтобы вспомнить даже имена своих внуков. Зато все острее становились его воспоминания о жизни до отъезда в Америку, которая осталась в далеком прошлом. Порой, когда он пробуждался от неглубокого сна, ему приходилось в течение нескольких минут собираться с мыслями, чтобы понять, где он находится. Затем Гольдберг с отвращением рассматривал свои узловатые трясущиеся старческие руки с покрытой струпьями и усеянной пигментными пятнами кожей. То, что он дожил до глубокой старости, казалось ему не милостью, а скорее вздором. К счастью, судьба была к нему благосклонна, и он не превратился в беспомощного, требующего постоянного ухода старика, у которого при разговоре изо рта течет слюна, что не миновало многих из его друзей и коллег, которым не посчастливилось своевременно умереть от инфаркта. У него было крепкое телосложение, что постоянно удивляло его врачей. Несмотря на преклонный возраст, Гольдберг был абсолютно невосприимчив к большинству возрастных явлений, что он объяснял железной дисциплиной, с которой преодолевал любое жизненное испытание. Он никогда не позволял себе распускаться и до сих пор безупречно одевался и следил за своей внешностью. Гольдберга охватывал ужас при воспоминании о его последнем безрадостном визите в дом престарелых. Вид стариков, которые в халатах и домашних тапочках, с растрепанными волосами и пустыми взглядами шаркали мимо него, как духи из иного мира, или просто бессмысленно сидели вокруг, вызывал у него отвращение. Многие из них были моложе его, но он стал бы возражать, если бы его к ним приравняли.

— Господин Гольдберг!

Давид вздрогнул и повернул голову. В дверном проеме стояла обслуживающая его дама, о присутствии которой он иногда забывал, как, впрочем, и ее имя. Как же ее зовут? Эльвира, Эдит… неважно. Его семья настояла на том, чтобы он жил не один, и наняла для него эту женщину. Пяти кандидаткам Гольдберг дал отвод. Он не хотел жить под одной крышей с какой-нибудь полькой или азиаткой; кроме того, для него имела значение внешность. Эта же сразу ему понравилась — высокая, энергичная блондинка. Она была немкой и имела образование экономки и медицинской сестры. «На всякий случай», — сказал старший сын Гольдберга Заль. Он наверняка платил этой женщине королевскую зарплату, так как она безропотно терпела его капризы и, не моргнув глазом, устраняла следы его прогрессирующей немощи.

Женщина подошла к его креслу и испытующе посмотрела на него. Гольдберг ответил на ее взгляд. На ее лице был макияж, вырез на блузке открывал верхнюю часть груди, которая порою была предметом его грез. Куда она ходила? Был ли у нее приятель, с которым она встречалась свободными вечерами? Ей не больше сорока, и она очень привлекательна. Но Давид не хотел ни о чем ее расспрашивать, не хотел никаких доверительных отношений.

— Ничего, если я сейчас уйду? — В ее голосе слышалась легкая нотка нетерпения. — Вам больше ничего не нужно? Я приготовила вам ужин, и лекарства, и…

Гольдберг прервал ее движением руки. Она порою носилась с ним, как с отсталым ребенком.

— Идите, — сказал он коротко, — я справлюсь.

— Завтра утром я приду в половине восьмого.

В этом он не сомневался. Немецкая пунктуальность.

— Ваш темный костюм на завтра я уже погладила, и рубашку тоже.

— Да, да, спасибо.

— Включить сигнализацию?

— Нет, я сам ее потом включу. Идите. Желаю хорошо повеселиться!

— Спасибо. — Это звучало странно. Он еще никогда не желал ей хорошо повеселиться.