Глубынь-городок. Заноза

Р2

О26

ЧИТАТЕЛЮ О КНИГЕ

Повесть “Глубынь-городок” и роман “Заноза” не

связаны общими героями или географически:

место действия первой — белорусское Полесье, а

второго — средняя полоса. Однако обе книги

перекликаются поставленными в них проблемами.

Они как бы продолжают во времени рассказ о

жизни, печалях и радостях обитателей двух

районных городков в наши дни.

Оба произведения затрагивают актуальные

вопросы нашей жизни. В центре повести

“Глубынь-городок” — образ секретаря райкома

Ключарева, человека чуткого, сердечного и вместе

с тем непримиримо твердого в борьбе с

обывательщиной, равнодушием к общественному

делу.

Вопросам подлинного счастья, советской этики и

морали посвящен роман “Заноза”.

Обе книги написаны в близкой эмоционально-

лирической манере.

I . Р А Й О Н Н Ы Й Н Е Б О С К Л О Н

1

К Глубынь-Городку, как к древнему городу Риму, с разных сторон подходят пять проезжих дорог. По

сухой погоде, поднимая облака пыли или же с надсадным жужжанием выбираясь из колдобин, полных

дегтярной грязи, если недавно прошли дожди, стремятся сюда, к районной столице, колхозные грузовики.

Въезжая в черту города, они сигналят, каждый на свой голос.

К бортам грузовиков липнут прохладные клочья ночного тумана, который так неохотно покидает по

утрам землю и все цепляется за придорожные кусты, оплетая их белой куделью. А тысячи брызг от топких

ложбинок, ручьев и бродов, невидимо скрытых издали в темно-зеленой густой траве, то и дело взлетают вверх

из-под зубчатой резины колес. “От Дворцов до Грабуня — сорок бродов и броденя”, — говорят в районе, но

никто те броды не считал, никто не давал им названия.

Белорусское Полесье — едва ли не самая низменная часть европейского материка. Когда-то здесь был

океан. И земля до сих пор не может забыть об этом: она полна влаги. В половодье полесские села кажутся

островами, плавающими по морю.

Тогда пробраться по глубынь-городокским дорогам под силу только одному райисполкомовскому

“газику”, славной машине защитного цвета. Бодро пофыркивая, он с налету берет броды безыменных речек, и

Пинчук, председатель райисполкома, наметанным взглядом старожила определяет по разливу рек, как будет в

этом году с травами.

Сам же Глубынь-Городок стоит тут с незапамятных времен.

Будто бы один из князей пинско-туровских, тех, что в разное время владели Пинском, Туровом и

Берестьем — на теперешней карте Брест, — посадил младшего сына на реке Глубыни стеречь ворота Припяти.

Княжич срубил крепость в дремучем лесу, окружил ее стенами из необхватных бревен. Как грибы в дождливый

день, стали подниматься вокруг хатки полещуков. Зачернели вспаханные поля. Народ бортничал, бил зверя,

курил смолу.

Доходили сюда и татары, и это была чуть ли не последняя их западная черта. Дошли и тоже осели в

тогдашних дремучих лесах по берегам славной Глубыни. До сих пор держатся у городчуков фамилии Бесан,

Гиреевы, Шахназары.

В снежные зимы Городок стоит, тепло укутанный в беличий мех, и иная птаха сверху, с птичьего полета,

может ошибиться, не разглядеть его среди окрестных лесов.

Да и в летнее время, ночами, когда электростанция выключает ток, он тоже погружается в первозданную

тьму и тишину.

Но зато с рассветом в Городке начинается своя хлопотливая человеческая жизнь. Перекликаются

сменными гудками кирпичный и молочный заводики, приземляется почтовый самолет, письмоносцы всходят на

скрипучие крылечки, разнося утренние новости. А на Глубыни от ранней весны до глубокой осени по

прохладной свежей воде, настоенной на лесных травах, бежит задорный голосистый пароходишко, везет

отпускников и командировочных. И им после долгого путешествия Глубынь-Городок представляется именно

тем самым желанным “конечным пунктом назначения”, который они с нетерпением начали высматривать уже

давно: едва засветилась на небе первая полоска зари.

…Вот в такое раннее-раннее летнее утро, когда каждая травинка, как нитка бусами, была унизана росой,