Главбухша

— Кассу рвет, двести пятьдесят тысяч не хватает, — ни к кому не адресуясь, объявила Марта, схватила свои "R-1 " и жадно засмолила, пытаясь в уме отыскать, где же она могла ошибиться. Она знала, что найдет эти деньги, никуда они не денутся, и больше злилась на черта. Так бывает, сунешь кошелек в карман старого халата, а потом ищешь три дня, всю квартиру вверх дном перевернешь. А кто виноват? Рогатый.

Она любила эти два старых словечка: «рвет кассу», которые повторяла еще ее мать, работавшая когда-то кассиром в небольшом продовольственном магазинчике. Марта же пошла дальше, выросла до главного бухгалтера целой сети магазинчиков, именуемых акционерным обществом «Автозапчасти»; у каждого имелся свой счет в банке, свой юридический адрес, и по каждому ежеквартально сдавай баланс. Раньше все тащила она, горбатилась, как верблюд, и первые полумесяца нового квартала к ней не подходи, пока баланс не сдаст — она не человек. Сейчас в каждом магазине по собственной бухгалтерице и по два кассира, а в свой, головной, где сидит гендиректор, он же хозяин — Станислав Эдуардович, Марта взяла еще помощницу, Юлечку, внучатую племянницу бывшего второго мужа, с которым уже много лет как рассталась.

И всех остальных сотрудников сама набирала, все ей подчиняются, Марта Земская диктует политику.

Ее теперешний, третий муж торчит в своей комнате, телевизор орет, а Виталий якобы сочиняет цирковые репризы. Как можно что-то обдумывать, когда тебе вопят в ухо: «Сникерсни!»? Она познакомилась с ним лет семь назад, он руководил приличной книгоиздательской фирмой, а ее сосватали к нему главбухшей. Служебный роман.

До этого она работала плановиком в одном НИИ, откуда бы никогда не ушла: столь дружная подобралась компания. Перед праздниками собирались, отмечали, выпив по два-три глотка шампанского, да закусив на скорую руку, начинали петь песни  и драли глотки часа по четыре кряду. И что-то свершалось в душе странное, почти мистическое, Марта точно оживала и летала как на крыльях. После этого и домашние торжества с нелюбимым вторым муженьком не казались столь скучны. Но началось повальное сокращение, НИИ рассыпался на глазах. Подружка пристроила ее в ИЧП — индивидуальное частное предприятие. Тогда это звучало немыслимо, и многие побаивались: КПСС еще оставалась движущей силой общества.

Генеральный жил в Одессе, и Марта с коммерческим  директором Толей туда каталась отчитываться каждый месяц. Назад они взяли партию контрабанды- все, от чая до трусиков, из жарких азиатских стран. Толя шустро пристраивал товар в Москве под липовые накладные, чаще вообще без них. Сначала сдавали по знакомым в магазины и ларьки, а потом стали нанимать старушек — их милиция не трогала, и они быстро доводили филиппинский и другой дефицит до покупателя.

Помимо этого ИЧП «Аркадия» заключало разные  договоры на поставку чего угодно и куда угодно: дизелей, рабочих перчаток, фосфатных удобрений и мочевины, черенков для лопат, сахара и пластмассовых  опрыскивателей. Так и жили: три недели беззаботной и ненормированной жизни в Москве, одна, веселенькая, — в Одессе.

Летом в Аркадии, где была резиденция гендиректора Бунимовича, было хорошо. Напившись в первый день при встрече дорогих гостей, он обязательно приставал к Марте. Она к этому уже привыкла. Будучи высокой, длинноногой блондинкой с греческим красивым носом и светло-голубыми глазами, с неотразимой улыбкой, как  у Шарон Стоун, соединив папину стать латыша и темперамент мамы-хохлушки, Марта с юности перестала обращать внимание на то, что к ней все липли — в метро, в автобусе,на рынке. Но отклеивались от нее еще быстрее: она знала несколько заветных словечек. Бунимовича же она рубила натренированной ладонью по толстой шее. Он отходил ко сну и наутро ничего не помнил из того, что было вчера, жаловался, что все болит, особенно затылок, и просил Толю сделать массаж. Толя, прожив свой золотой полтинник, умел все.

— Мне мама шепчет, что я застудил шейные мышцы, — говорил Бунимович, покряхтывая под крепкими руками Толи. — А мама у меня болеет с девятьсот седьмого года, как только первая русская революция докатилась до Одессы.

Бунимович был толст, но обаятелен. И щедр, как все старые цеховики, давно понявшие, что не в деньгах счастье. Поджарый и спортивный Толя, попивая в купе на обратном пути баночное баварское, по-свойски выговаривал Марте:

—    Да дай ты ему, в конце концов! От тебя что, убудет? Мне же дала!

Она бросила на Толю такой взгляд, что у того глоток пива выплеснулся назад.

—Я к тому, что он платит нам шальные деньги.