Только герцогу это под силу

Ничего не изменилось за семь лет.

И всё было другим.

Саймон Тремейн, герцог Фоксмур, стоял на гранитном балконе, возвышавшемся над парком его сестры Регины, и осторожно обводил взглядом её гостей. Возможно, просто он был другим. До своего срока в качестве генерал-губернатора Индии, он бы точно знал, как управляться с этим сборищем самых ярких и самых лучших представителей английского общества.

Сейчас он чувствовал себя чужим в собственной стране.

Визг у левого уха напомнил ему, что он здесь не единственный чужестранец. Саймон потянулся, чтобы почесать брюшко любимой обезьянке.

— Да, Раджи, здешние приёмы разительно отличаются от тех, что проводились в губернаторской резиденции в Калькутте, неправда ли?

Ни тебе простых народных оркестров, играющих больше с воодушевлением, чем с мастерством; ни богато приправленных карри и перцем супов; ни увешанных кокосами тропических пальм. Одни лишь опытные арфисты, французские соусы, тисовые изгороди с натыканными между ними клумбами из примул.

И толпа новых лиц в придачу к известным, тьма новых членов парламента, призванных оценить празднование дня рождения побочного сына короля.

— Регина могла бы и предупредить, что надумала пригласить всех до единого членов парламента в королевстве на день рождения мужа, — сказал он Раджи. — Удивительно, как Дрейкер ей позволил. В былые времена подобную компанию он и на порог бы не пустил.

Саймон собрался было спуститься по ступеням в парк, как внезапно замер, заметив внизу, у основания лестницы, темноволосую женщину.

Сестра Дрейкера, Луиза Норт. Она тоже была внебрачным ребёнком короля. И той самой женщиной, по вине которой его сослали в Индию.

Регина ясно дала понять, что её золовка будет присутствовать на торжестве. Но ожидать появление Луизы и видеть её во плоти — это совершенно разные вещи.

В особенности, если она выглядела так, как сейчас.

В ответ на внезапную напряжённость хозяина Раджи исступлённо застрекотал. Саймон кивнул:

— Да, она и раньше была прелестна. Но теперь…

В какой-то момент, пока он жил за границей, это неловкая в обществе, наивная душа, что владела его грёзами, превратилась в утончённую красавицу.

Саймон застонал. Почему драгоценные глазки и искрящийся смех не поблекли за бесплодно проведённые на ярмарке невест годы? Почему от обильной придворной кухни её точеная фигурка не превратилась в тучную?

Она не пополнела ни на грамм, чёрт её побери.

Но, что ни говори, стала другой. Теперь она научилась скрывать свои трогательные, истинно провинциальные черты. Даже её китайское голубое платье было сдержанным: умеренно изысканный образец женского обмана, который только намекает на великолепие изгибов тела. Исчезли и девчоночьи кудряшки, их заменили изощрённые завитки чёрных локонов, которые умоляли, чтобы их распустили и поцеловали.

Чёрт возьми. Да как она смеет по-прежнему оказывать на него такое воздействие? Его дед в гробу бы перевернулся. После того, как Саймон опрометчиво повёл себя с ней, стареющий граф Монтит [1] пришел в ярость. Саймону никогда не забыть слов, которые он услышал от деда в свой последний визит к нему перед отъездом в Индию.

«Я знал, что ты столь же никчёмен, как твой отец, — ставишь удовольствие превыше долга. Неужели мои уроки прошли впустую? Ты раб своих страстей и никогда не сможешь успешно управлять страной».

К чёрту старика и его треклятые «уроки». Его дед по матери ошибался, Саймон доказал это в Индии, где, не считая ошибки в Пуне, мастерски справился с управлением. А теперь он и в Англии докажет, что старик был не прав, и присутствие Луизы ему не помеха. Жаль только, что Монтит сошел в могилу и не увидит его триумфа.

Раджи беспокойно танцевал на плечах Саймона и тот успокаивающе погладил обезьянку:

— Да, проказник. Нам лучше смешаться с толпой, а то ненароком заметят, особенно мисс Норт, что я уставился на неё, словно жутко голодный индус на миску с рисом. — Он шагнул к ступеням.

— Ваша светлость!

Саймон обернулся и увидел, что по балкону бежит каслмейнский слуга.

— Моя госпожа приказала найти вас, — сказал тот, добравшись до Саймона. — Его Величество просил, что бы вы тотчас присоединились к нему в розарии.