Генезис

Глебов подошел к комиссионному в тот момент, когда автобус — обшарпанный «ЗИЛ» без маршрутного номера и таблички с названием остановок — въехал на тротуар и, захрустев осколками облицованных плиток — здесь строили подземный переход к белоснежному зданию на другой стороне улицы, — остановился напротив стеклянных дверей. Странный автобус, и водитель в голубой рубашке без галстука с узкими матерчатыми нашивками на плечах, но Глебов ни о чем таком не подумал, не пришло в голову. Как и всегда, в то удивительное мгновение, когда приближался он к заветным дверям, охватило его сладкое предчувствие: он войдет в магазин и среди скучного однообразия чашек, тарелок, ваз и подсвечников вдруг увидит тот единственный и неповторимый предмет, мечту, который украсит коллекцию, обогатит ее новым смыслом: «всю жизнь несбывшееся зовет нас» — это ощущение ценил Глебов более всего. Толпа густела — то был особый мир, — любители старинных вещей, перекупщики, спекулянты и просто случайные люди, самые нетерпеливые пробирались по ступенькам вверх, пританцовывали, обмениваясь репликами, понятными посвященным: «…эгломизе…» — «…путти Клодиона…» — «атрибутировать», с Глебовым здоровались, он отвечал, скользя взглядом по однообразным, немодным, поношенным — здесь был такой стиль, образ мышления: радость только в новом приобретении, все остальное суета и тлен — пиджакам и плащам, мятым шляпам, а чаще — кепками, и, как всегда, привычно обнаружил на самом верху товарища «Мучо», как его называли из-за сходства с либеральным деятелем Латинской Америки 60-х годов, — Виктора Борисовича Лагида, лысого, лет шестидесяти, с брыластым помятым лицом и водянистыми серо-голубыми глазами. Много лет подряд, с изрядной долей зависти — может быть, даже восхищения — смотрел на него Глебов, страстно желая доискаться до сути ошеломляющей его удачливости, прислушивался к разговорам — снисходительно эрудированным, доброжелательным и высокомерным — похоже было, что, получая от продавца желанный предмет, Виктор Борисович оказывал милость не только продавцу и магазину, но и всем окружающим. Много лет подряд приходил он к заветным дверям два раза в день — к открытию и после обеденного перерыва — и всегда оказывался первым, на верхней ступеньке, лицом к стеклянной створке дверей. Опередить его не удавалось никому, глаз у него был профессионально-острый, он никогда, подобно другим, не искал на прилавке нужный предмет, а молча вытягивал палец и никогда не ошибался. Это было похоже на реакцию обезьяны, вылавливающей муху: ни одного лишнего движения, и — муха жужжит в сомкнувшейся ладони. О его коллекции рассказывали легенды: здесь были «малые голландцы», размещенные за недостатком места в уборной, птичьи дворы Мельхиора Гондекутера не хуже эрмитажных, фарфор и стекло на уровне лучших музеев и просто раритеты вроде портрета императора Павла Первого работы Боровиковского, в миниатюрном исполнении, с дарственными надписями на обороте, прядями волос и отпечатком большого пальца орешковыми чернилами. Портрет висел в спальне, над изголовьем кровати, и считался самым ценным предметом в коллекции. Видимо, на то у Лагида были свои одному ему ведомые причины. Человек он был бескомпромиссный и жесткий: рассказывали, что некоему коллекционеру, не без опыта, он предложил весьма невыгодный для себя обмен: редчайшую французскую табакерку XVIII века — на серебряную монету; когда же выяснилось, что табакерка — подделка конца XIX века, а «серебряная» монета — из чистой платины, русская и очень редкая, — улыбнулся: «Сапожнику не надобно печь пирогов». Странный человек в стоптанных туфлях и коломянковых брюках по щиколотку…