Генерал СС

Воскресенье 30 июня 1934 года было одним из самых знойных дней, какие только знал Берлин, но в историю этот день вошел как один из самых кровавых. Задолго до восхода город был окружен сплошным кольцом войск. Все дороги, ведущие в город и из него, были закрыты, их охраняли люди, служившие под началом генерала Геринга и рейхсфюрера[1] СС Гиммлера.

30 июня, в пять часов утра, на дороге между Любеком и Берлином был остановлен большой черный «мерседес» с надписью на ветровом стекле «SA Brigadenstandarte»[2]. Важного пассажира, бригадефюрера, под дулом пистолета высадили и бросили в полицейский фургон. Водителю, труппфюреру СА Хорсту Аккерману, грубо посоветовали убираться, что он и сделал на полной скорости. В Любеке Аккерман доложил о случившемся начальнику полиции, который сперва не поверил ни единому слову. Однако труппфюрер настаивал, и этот человек не нашел ничего лучшего, как снять телефонную трубку и обратиться за советом и помощью к старому другу, главе уголовной полиции. Оба были членами СА, старой гвардии национал-социалистов — штурмовых отрядов, но год назад их наряду со всеми офицерами полиции Третьего рейха перевели в СС[3].

— Ну, и что ты думаешь?

Ответом было тревожащее молчание. Начальник полиции изменил тактику.

— Грюнерт? Слушаешь? Вряд ли они посмели б тронуть одного из самых известных офицеров СА, так ведь?

Снова молчание.

— Так ведь? — нервозно повторил он.

На сей раз с другого конца провода послышался циничный смех.

— Сомневаешься? В таком случае предлагаю положить трубку и глянуть в окно… Ты отстал от жизни, мой друг. Я уже несколько месяцев назад знал, что это надвигается. Предзнаменований для того, кто держит глаза и уши открытыми, было достаточно… Эйке был весьма деятельным очень долгое время, что-то должно было разразиться… Мало того, недавно эвакуировали всех заключенных из лагеря в Боргенмооре; неужели думаешь, такое место будет долго пустовать? Ни в коем случае! Его прибрали к рукам эсэсовцы Эйке и уже приготовились к широкомасштабным убийствам…

Бригадефюрер Пауль Хатцке оказался запертым в одной из комнат бывшей военной школы в Гросс-Лихтерфельде, теперь превращенной в казармы личных войск Гитлера[4]. Он сел на груду кирпичей и спокойно закурил сигарету, ноги его в высоких кавалерийских сапогах были вытянуты, спина касалась стены. Хатцке был возмущен столь бесцеремонным обращением, однако не видел причин страшиться за собственную безопасность. Как-никак, он бригадефюрер, под его началом пятьдесят тысяч штурмовиков СА. Кроме того, бывший капитан лейб-гвардии Его Величества кайзера. Слишком значительная фигура, чтобы кто-то мог причинить ему вред.

Мир за стенами тихой камеры, казалось, пришел во временное волнение. Кричали люди, хлопали двери, ноги нетерпеливо топали по коридорам и лестницам. Эсэсовцы, которые арестовали бригадефюрера, что-то говорили о мятеже.

— Ерунда! Ничего подобного! — возразил Хатцке с гневным презрением. — Существуй хотя бы намек на мятеж, я бы непременно узнал о нем. Это просто нелепая ошибка.

— Конечно, конечно, — успокаивающе забормотали они. — Именно так… Нелепая ошибка…

Хатцке открыл четвертую пачку сигарет и поднял взгляд к зарешеченному окошку высоко в стене.

Мятеж! Сущий вздор! Бригадефюрер улыбнулся своим мыслям. Если отбросить все прочие соображения, у СА не хватало оружия для попытки мятежа. Уж об этом, во всяком случае, он был хорошо осведомлен.

С другой стороны, что касается революции 1933 года, вполне следовало ожидать, что два миллиона членов СА будут недовольны тем, как с ними обходятся. Ни одно из данных им предреволюционных обещаний не было выполнено; даже самое главное обещание — найти им работу. Кое-кто даже ушел из полиции, но чины у этих людей были невысокие, зарплата их была ниже пособия по безработице в дни Веймарской республики. Но, хотя они явно были недовольны и озлоблены, до открытого объявления войны было далеко. Тем более — войны против фюрера. Если даже СА и собирались бы восстать, то скорее против армии рейха, главного врага рабочих.

Неожиданно Хатцке загасил сигарету, наклонил голову и прислушался. Не стрельба ли только что раздалась? Где-то снаружи завели грузовик, его двигатель кашляет; мимо пронесся мотоцикл; мотор легковушки дал обратную вспышку… Или то был выстрел из винтовки? Он не был уверен, однако эта мысль лишила его спокойствия. Стрельба в Берлине в этот жаркий летний день? Нелепость. Люди уходят в отпуск, готовятся к романтическим встречам, загорают…