Гарем как высшая стадия православной нравственности

Пользуясь моим неотъемлемым правом на экстравагантность — экстравагантность особы, которой, по замечанию одного из моих комментаторов, свойственно быть too freaky (ну да, есть такое дело: я и сама-то, но исключительно по части мыслей, человек отвязный, и ценю это качество в других), займусь-ка я сегодня тем вопросом, который меня всегда теоретически очень интересовал, но обсудить который в кругу людей, измученных нарзаном и православной пропагандой, мне было решительно не с кем, потому что само слово «гарем», будучи только произнесённым, сразу же вызывало как брезгливые гримасы моих собеседников (по преимуществу — собеседниц), так и возмущённые возгласы «свят-свят-свят». Хотя, как мне кажется, совершенно безосновательно. Итак, приступим.

Но предварительно, конечно, считаю своим долгом предупредить возможных насмешников и злопыхателей, каковые, изнемогая под бременем фрейдистских предрассудков, любое бескорыстное (и потому необъяснимое для них) деяние сводят к вульгарному «недоёбу» (вкупе, разумеется, с неизбежной «фрустрацией», ещё одной деталью старого лапсердака дедушки Фрейда). Человек болеет о судьбе Отечества и, отряхнув со своих ног офисный прах, берёт автомат и едет защищать своих сограждан, брошенных на произвол судьбы государством? — «Недоёб и фрустрация!» — скажут они. Человек, наскучив рисованием пивных этикеток для известной фирмы, берёт кисти и мольберт и едет куда-нибудь в тундру? — «Фрустрация и недоёб!» — повторят те же специалисты. Ну и так далее. Так что, приступая к этим вот рассуждениям о гареме как о социальном явлении и обосновывая, по мере сил, его полезность, сексуально озабоченных (а особенно неутомимую виртуальную сионистку shaon, особу неопределённого пола) прошу не беспокоиться. Потому что институт гарема социально стерилен и онтологически чист, как слеза младенца, не имея никакого отношения к изображениям фантазийных гурий в блестящих лифчиках, которыми (гуриями, а не лифчиками) раньше украшали плюшевые коврики в супружеских спальнях.

А для начала — картинка из жизни. Из жизни моей (уже бывшей) приятельницы Моти, которую я на страницах этого журнала несколько раз уже поминала. Моте — под шестьдесят. У неё за плечами — бурно проведённая богемная молодость и, в соответствующем климактерическом возрасте, не менее бурное воцерковление, под влиянием которого она, Мотя, организовала «Общество ревнителей православной нравственности». Нравственности, к которой она прилепилась исключительно по выслуге лет, хотя, с другой стороны, история знает и таких профессионалок, каковые, в этом аспекте, могли бы заявить о себе со всей смелостью: «Мои года — моё богатство», поскольку самого понятия «выслуга лет» для них в этом плане не существовало. К числу таких профессионалок принадлежала, например, известная французская куртизанка Нинон де Лакло, пропустившая через свой альков, помимо Вольтера и прочих выдающихся просветителей, ещё и всех мужских представителей одного аристократического семейства, потому что в молодости она, Нинон, сожительствовала с его, так сказать, основоположником, в зрелые годы — с сыном основоположника, в старости — с его внуком, собираясь, что естественно, приняться даже и за правнука, но вот тут её, героиню труда, увы, хватила кондрашка.