Фридрих Ницше

Мы предлагаем вниманию просвещенных читателей книгу, встретившую уже во французском подлиннике самый лестный прием как у западноевропейской, так и у русской критики. Даниэль Галеви ставит себе многотрудную задачу написать беспристрастную биографию философа-художника, жизнь и учение которого вызвали уже на всех языках бесчисленное множество партийных предвзятых истолкований. Литература о Ницше очень велика и размножается каким-то почкованием. Один лишь Толстой встретил несравненно более усердное писательское внимание всех национальностей.

На немецком книжном рынке имеются пространные жизнеописания Ницше, принадлежавшие: одно («Жизнь Фридриха Ницше», Лейпциг, 1897) перу его сестры, Елизаветы Фёрстер, другое — Карлу Альбрехту Бернулли — автору двухтомного повествования о дружбе Ницше с Овербеком («Франц Овербек и Фр. Ницше, их дружба, по неопубликованным документам», Йена, 1908). На каждой странице кропотливого труда Е. Фёрстер сквозит неизбежное родственное пристрастие. Многое чрезмерно подчеркнуто, не без рекламного, быть может, расчета, многое заботливо затушевано. Роль ангела-хранителя в образе сестры едва ли не преувеличена до крайности. Известно, что в мучительные годы, предшествовавшие полному безумию, несчастный философ горько жаловался на недостаточное внимание именно родной сестры, вышедшей замуж в Южной Америке. Громадная работа Бернулли далеко не везде блюдет психологическую перспективу. Фигура Овербека чересчур выдвинута на авансцену. Кое-что напрасно оставлено в тени, кое-что напрасно освещено эффектно каким-то рембрандтовским приемом. Как и следовало ожидать, Бернулли выступил суровым обличителем своекорыстной тенденциозности Е. Фёрстер (напр. т. I, гл. XV, С. 210, 228, 328–352 и мн. др.).

Между двумя биографами завязалась ожесточенная печатная полемика[1], а затем и судебная тяжба. В результате последней изящный второй том книги Бернулли был обезображен целыми страницами уничтожающих черных пятен… Немецкие читатели негодовали на появление в неполитической и непорнографической книге «русской цензурной искры». Кто был в конце концов прав из двух соревнующихся биографов — осталось благодаря этому неизвестным.

Обширная и серьезная английская книга М. А. Мюгге «Фридрих Ницше, его жизнь и деятельность» (Т. Фишер Унвин, Лондон, 1908, 499 стр.) дает обстоятельное жизнеописание философа, составленное, однако, исключительно по второисточникам. Главное внимание Мюг-ге направлено на оценку моральной платформы Ницше. Еще менее биографического элемента в посредственной книге его соотечественника Генри Менкена «Философия Фридриха Ницше» (Лондон, 329 стр.), несмотря на многообещающее заглавие первой главы: «Ницше как человек».

Детально изображает философское развитие Ницше, останавливаясь подолгу на каждой знаменательней ступени его причудливого духовного роста, профессор Артур Дреус в солиднейшей книге своей «Философия Ницше» (Гейдельберг, 1904, 571 стр.).

Однако многим существенным моментам интимной сердечной жизни Фр. Ницше не уделено никакого внимания. Подобный же разрез материала встречаем в ценном исследовании Циглера «Фридрих Ницше» (Берлин, 1908, 211 стр.).

Точно так же итальянские авторы Орестано («Основные идеи Ф. Ницше и их прогрессивное значение. Критический обзор». Палермо, 1903, 367 стр.) и известный исследователь индивидуалистического анархизма, Этторе Зокколи («Фридрих Ницше: религиозная философия, мораль, эстетика». Турин, 1901, 348 стр.) посвящают «безумной личности Ницше» несколько поверхностных страниц и пекутся гораздо более о точном установлении границ различных фазисов философского развития Ницше. Значительно ближе интересуется задушевными лирическими переживаниями певца Заратустры французский писатель X. Лихтенбергер («Философия Ницше». Париж. 1901), но его блестящая книжка не может претендовать на роль духовной биографии знаменитого скептика.

В небогатой русской литературе о Ницше важные и глубокие этюды московских профессоров князя Е. Н. Трубецкого и В. М. Хвостова основаны исключительно на объективных данных его литературного наследия и оставляют почти в стороне его личный внутренний мир.

Даниэль Галеви, по-видимому, постоянно помнит о тех загадочных особенностях философского характера Ницше, которые налагают весьма нелегкие обязанности на биографа.

Есть ведь подвижники мысли с уравновешенным эпическим складом духа, создающие в конце жизни стройную и устойчивую логическую архитектуру своего учения. Таковы Аристотель, Спиноза, Кант, Гегель, Спенсер… И есть философы страстного лирического склада, воплощающие собой ненасытное искание, огненную динамику вечного потока. Таковы Платон, Руссо, Фихте и Ницше… Раскрытие мировоззрений последних невозможно теперь без последовательных психологических жизнеописаний.