Фрегат «Мюирон»

Более трех месяцев Бонапарт не имел известий из Европы, и по своем возвращении из Сан-Жан-д'Акр, он отправил парламентера к турецкому адмиралу под предлогом уговора о размене пленных, но на самом деле в надежде, что сэр Сидней Смит задержит этого офицера при переправе и осведомит его о недавних событиях, если они, как можно было предвидеть, несчастливы для республики. Генерал рассчитал правильно. Сэр Сидней заставил парламентера подняться на свой корабль и принял его с почетом. Завязав разговор, он не замедлил убедиться, что сирийская армия не получала ни депеш, ни каких бы то ни было других известий. Он указал ему на газеты, развернутые на столе, и с учтивым коварством просил его взять их с собой. Бонапарт целую ночь читал их в своей палатке. Утром он принял решение вернуться во Францию, чтобы взять в свои руки падавшую власть. Только бы ему поставить ногу на территорию республики, он сокрушит ее слабое и жестокое правительство, отдавшее родину в добычу глупцам и мошенникам, и один станет на разметенном месте. Чтобы выполнить эти намерения, нужно было переехать при противном ветре Средиземное море, усеянное английскими крейсерами. Но Бонапарт видел только цель и свою звезду. По непостижимому счастью, он получил от Директории разрешение покинуть египетскую армию и самому назначить себе преемника.

Он вызвал адмирала Гантома, который со времени уничтожения флота помещался в ставке генерала и дал ему приказ тайно и спешно вооружить два венецианских фрегата, находившихся в Александрии, и привести их к пустынному пункту берега, который он ему указал.

Сам он секретным пакетом передал главное командование генералу Клеберу, и, под предлогом необходимости совершить смотровую поездку, с эскадроном разведчиков отправился в маленькую бухту Марабу. Вечером седьмого Фруктидора VII года на перекрестке двух дорог, с которого открывается вид на море, он неожиданно оказался перед генералом Мену, который со своей свитой возвращался в Александрию. Не имея уже ни возможности, ни оснований сохранить свой секрет, он коротко распрощался со своими солдатами, предложил им крепко держаться в Египте и сказал им:

— Если мне выпадет счастье пробраться во Францию, — царству болтунов конец!

Казалось, что он говорит по вдохновению и как бы против собственной воли. Но декларация эта была рассчитана на то, чтобы оправдать свое бегство и дать почувствовать свое грядущее могущество.

Он вскочил в лодку, которая с наступлением ночи причалила к фрегату «Мюирон». Адмирал Гантом принял его под свой флаг со следующими словами:

— Я буду вести корабль под вашей звездой.

И тотчас же велел поднять паруса. Генерала сопровождали: Лавалетт, его адъютант, де-Монж и де-Бертолле. Фрегат «Каррера», который плыл для прикрытия, принял раненых генералов Ланна и Мюрата, а также — Данона, Костаца и Парсеваль-Гранмезона. С самого отъезда наступил штиль. Адмирал предложил вернуться в Александрию, чтобы утром не очутиться в виду Абукира, где стоит на якоре вражеский флот. Верный Лавалетт просил генерала высказать свое мнение. Но Наполеон указал на открытое море:

— Будьте покойны! Мы пройдем.

После полуночи поднялся попутный бриз. Утром флотилия очутилась вне поля зрения с берега. В то время как Бонапарт одиноко прогуливался по палубе, Бертолле приблизился к нему:

— Генерал, вы кстати сказали Лавалетту, чтобы он не беспокоился, и что мы пройдем.

Бонапарт улыбнулся:

— Я успокаивал человека слабого и преданного. Но вам, Бертолле, характеру другой закалки, я скажу иначе. Будущее в счет не идет. Рассматривать надо только настоящее. Нужно уметь одновременно и дерзать и рассчитывать, предоставив остальное судьбе.

И, ускорив шаг, он шептал:

— Сметь… расчесть… не замыкаться в определенном плане… применяться к обстоятельствам, давать им себя вести. Пользоваться и малейшими случайностями и самыми важными событиями. Делать только возможное, но делать все возможное.

В тот же день во время обеда, когда генерал упрекал Лавалетта за малодушие, проявленное им накануне, адъютант ответил, что сейчас у него другие страхи, но ни чуть не меньшие, и что он без всякого стыда сознается в них, так как они касаются судьбы Бонапарта, а потому судьбы Франции и всего мира.

— Я знаю от секретаря сэра Сиднея, — сказал он, — что их адмирал считает весьма выгодным вести блокаду, оставаясь невидимым. Зная его метод и его характер, мы должны рассчитывать встретить его на нашем пути. И в таком случае…

Бонапарт прервал его: