Фрагментарный роман

…Песчинка влетела в глаз, или камушек попал в обувь…

День был один. Один одинёшенек — хотя стоил четырёх Четверых… Впрочем, нет, не стоил. Ему ли размениваться на другие, сколько бы их ни было? Ему ли — бесконечному и неестественному, словно равнодушная ухмылка.

День топорщился, ершился, вот только со мной поделать ничего не мог: я уничтожал его со знанием дела.

Он и не был днём, разве что походил на него несколькими неважными приметами. Просто-напросто — лунный огрызок уступил место чему-то, название чего я не хотел вспоминать. Музыка разливалась, словно не по-дневному густые красные чернила из треснувшей чёрной чернильницы. И этими красно-чёрными чернилами повсюду была выведена перечёркнутая, словно несбывшаяся надежда, натвердо сбитая, неряшливая буква.

Все эти услужливо похожие одна на другую буквы являлись мне по обочинам чуждой сегодня дороги, и из каждой деревяшки торчали необструганные, незалеченные занозы… Горбатые, одеревеневшие, потерявшие смысл, поспешно перечёркнутые согласные буквы.

Дорога забыла о своих завитушках, она стала походить на бесконечно искусанную ученическую ручку, обмакнутую в обуглившуюся чернильницу. Дорога подслеповато вела куда-то назад, мимо переставшего быть знакомым озера, и было непонятно, куда и от чего она меня или всех нас уводит, да и страшновато было узнавать — ведь вдруг узнаешь…

Невидимый фотоаппарат неслышно щёлкал — один моментальный снимок сменял другой, каждый из них раздражающе не подходил и не соответствовал ничему в прошлом, и тогда он снова щёлкал — такой же неподходящий и абсурдный.

Неподходящие снимки… На них не было движения, они напоминали воду, когда-то бывшую питьевой, но, застоявшись, превратившуюся во что-то ни на что не годное и своей негодностью отталкивающее и притягивающее.

Двуцветный день, не имеющий смысла.

— Можно мне уйти вместе с вами? — спросил кто-то моего друга … кажется, я.

— Я останусь, — ответил он. — И ты, пожалуйста, тоже. Тебе необходимо остаться и пройти эту чёрно-красную дорогу вон до того, невидимого ниоткуда места. Иначе, не увидев, ты это место чего доброго и не вспомнишь. А оно — пойми и запомни — незабываемо.

Я из последних сил удивился:

— А я-то был уверен, что вы уйдёте, — проговорил я, и кто-то другой, и многие другие. — Я ожидал, что вы скажете: «Предоставь им делать то, что для них важно, а сам — следуй за мной».

Он кивнул:

— Я и говорю — «Следуй за мной». Разве ты не видишь, что я иду вместе со всеми по этой избитой, словно заеложенная аксиома, дороге? Ты хочешь спрятаться за меня, но разве удастся спрятаться от глаз, которые ничего уже не видят? Когда они видели, ты их не боялся, хотя иногда — в шутку, реже всерьёз — прятался от них. И вот они перестали видеть — чего же ты теперь испугался? И какого оправдания ожидаешь от меня, не будучи в силах сам себя оправдать?

Он что-то держал в руке, возможно, ключ?.. Но зачем ключ, если им нечего открывать?…

Этот липкий день не мог побыть даже бесцветным. Даже чёрно-белым он не мог быть — только таким, чёрно-красным. Не день, а треснувшая чернильница, протёкшая на дорогу — бессмысленную, бесконечную, безнадёжную…

— Больше всего боюсь, чтобы был не похожий ни на что день!.. Позвольте мне предоставить им делать своё дело… Я понимаю — моё, — но заберите его у меня, отдайте его им!..

— Твоё желание не будет исполнено… Ни за что. К счастью — не будет.

Он задумался и неслышно вздохнул:

— Я знаю, что такое неисполнение твоего желания…

Я беспомощно улыбнулся, посмев договорить за него:

— … это то, что объединило нас, да?..

— А то, что мы сейчас здесь и разговариваем, хотя слова перестали слушаться произносящих их? И идём по одной и той же дороге. Когда с кем-то долго идёшь одной дорогой, становишься похожими друг на друга. Но при условии, что идёте так же, как говорите — прямо. И хотите идти именно вместе.

Я почти закричал — сам на себя:

— Разве можно идти по этой дороге? Разве можно идти по ней долго, с кем бы ни шёл?

— Невозможно. Поэтому-то и необходимо, — ответил он мне и всем остальным, но многие старались не слушать… точнее — не слышать.