Фото на память

Рисунок В. Кохана

— Люсь, что я нашел!

— Отстань…

— Нет, ты только посмотри!

— Как? Через стенку? Я же не ясновидящая Роза Кулешова.

— Представь, что Розу и нашел. Другую, конечно. Помнишь, с тобою работала? Вот отпечатаю… Подожди.

— Нет уж…

В комнате щелкнул выключатель, жена погасила свет, пошарила по дверце боковушки, сказала нетерпеливо: «Чего заперся?», он откинул крючок, и Люся втиснулась к нему, а с нею вплыл свежий, прохладный воздух комнаты. И она показалась свежей, рукой он обхватил мягкие бедра жены, щекой прижался к боку, холодному от синтетической ткани.

— А что не кажешь, если нашел?

В лаборатории горел красный свет, от него красными были кюветки, с прозрачными розовыми растворами в них. Люся протянула к фонарю пальцы, и в его свете ее длинные и узкие ноготки, покрытые густым лаком, стали белыми.

— Белые! Белые ногти! — обрадовался Дима неожиданному поводу потянуть время, подзадорить любопытство жены. Однажды Люся зашла к нему вот так же, когда он печатал снимки, в передничке — белые и красные продольные полосы сантиметровой ширины. И он показал фокус. Положил край фартучка на столик, и ткань стала совершенно однотонной, почти белой, с легким пепельно-розовым отсветом. «А где полосы?» «Ты их на кухне оставила.» Так что сейчас он Люсю не удивил.

— Ты мне зубы не заговаривай. То — нашел, то — ногти белые. Кажи!

Она даже чуть притопнула туфлей, как девчушка.

Он медленно поправил под объективом бумагу — простой писчий лист, положенный для просмотра негативов, долго вправлял в рамку пленку и наконец объявил торжественно:

— Даю свет!

Чакнула кнопочка переключателя, и в полный размер листа на доске увеличителя вспыхнуло черно-белое негативное изображение: пятеро девчонок стояли у станка — непринужденные позы, широкие улыбки белых губ, черные волосы у белокурой Люси и совершенно белые у цыганистой Розы.

— Вот она, слева. Розочка Лосева.

— Увидела, что не справа. Можешь не уточнять. А это?

— Таня Свешникова. Кто ж еще.

— Да, Танька. А в середине?

— Ну, ты меня удивляешь. Разве можно забыть?

— Неужели Лидия? Ах, Лида… Как улыбается, голову-то запрокинула. Отулыбалась… А это Лена? И не узнаешь… Ведь столько прошло годочков…

— Ну сколько? Этот снимок я сделал… двенадцать лет назад. Или в июне, или… Конечно, в июне! Ну что эту вот крайнюю особу я увидел именно тогда и такой — тут задокументировано. Та самая твоя клетчатая кофта, те клипсы.

— А почему ты тогда не сделал нам карточки?

— Затерял негатив. А сегодня перебирал старье, смотрю: букет девичьих рожиц и причесок. Как цветок.

— Конечно, конечно. Роза — да не цветок. Все годы, наверное, искал.

— Не искал, да нашел. Вот сделаю отпечатки большим форматом, и всем раздам.

— Ну, кроме Лидии. Ей уж не надо. Да и Роза где?

— Розу найду. Есть же у ней родня, выспрошу.

Люся отодвинулась от него.

— Да ищи-ищи. Жалко, что ли.

— А тебе это что — не понравилось?

— Да то. Найди да вышли. Письмо еще напиши. Рада будет. Как же — Димочка вспомнил.

— Чего ты на самом деле?

— А то. Думаешь, забыла, ради кого ты нас всех фоткал? К Розке пришел, а мы тут…

— Конечно, тут. С тобой, например, тут и познакомился, у этого самого станка. Так что нечего.

— Да уж нечего. Если бы Володька тебе отворот не показал, не отлип бы от Розы.

— Значит, к тебе бы не прилип, коли на то пошло.

— А если на то пошло, так я сама тебя выбрала. И Розка довольна осталась, больно привязчивый был.

— Был да сплыл. Так что не волнуйся.

— А я и не волнуюсь. Была нужда! Печатай свою Розу!

Она ушла, и там, в комнате, сердито молчала. Ему же, наоборот, хотелось говорить, вспоминать, так взбудоражило его старое изображение. Дима сделал пробный отпечаток, наскоро проявил и закрепил его, ополоснул водой и мокрым расстелил в светлом квадрате под увеличителем.

Конечно, Роза на фото была, как георгин среди ромашек. Лохматые крупные кудри, полные губы, прищуренные длинные глаза, скулы с темными пятнами — такой крутой бывал у нее румянец. И что-то бесшабашное, вызывающее написано на лице.

Превосходна была Лидия. Голова вполоборота, лицо вздернуто — у, гордячка! — прямые светлые волосы распущены по плечам, глаза полуприкрыты. И губы… не улыбочка, а усмешечка: вот, мол, какая я!

Люсю уже тогда разнила от других нежная полнота. Не это ли — мягкость лица, рук, тела — тогда и пленило?

А Танька, Танька! Вот тебе и Танька. Ростом так себе, худенькая, очкастая, тонколицая, мелкозубая, а в деле — первая, в словах — рассудительная, в жизни — справедливая. И даже здесь не смеется, одна.

И Лена: некрасивая девчонка, а хохочет… Пуще всех…

— Люсь. Ты что делаешь?

— То и делаю.

— Нет, все же.

— Да тебе не все ли равно.

— Дружные вы были?

— Да ну тебя, прилип опять.

— Нет, скажи.

— Да что я скажу. Танька тогда бригадирила.

— Она строгая была?

— Любила покомандовать.

— Люсь, а Лидия?

В комнате помолчали, однако молчание было недолгим.