Флирт с дьяволом

Харитон Ерофеев задумчиво смотрел вдаль через забранное решёткой окно. На него вновь нахлынуло ощущение тоски и полной безысходности. Вчерашний день был просто кошмарным. День сегодняшний обещал быть почти точным повторением вчерашнего. Но самое ужасное — что то же самое повторится завтра, послезавтра, через месяц, через год и ещё через много лет. Хотя много ли ему осталось? Вчера ему исполнилось 49. Через год ему будет пятьдесят.

Харитон шмыгнул носом и неожиданно для себя затянул песню, которую ученики школы, в которой он когда-то учился, нестройным хором исполняли на пионерских праздниках.

— Сижу за решёткой в темнице сырой,

Вскормлённый в неволе орёл молодой… — отчаянно фальшивя, фальцетом выводил Ерофеев.

И, хотя для человека, обладающего минимальным музыкальным слухом, даже вопли возбуждённого мартовского кота показались бы вполне мелодичными по сравнению с пением Харитона, сам Ерофеев считал, что поёт он очень даже неплохо, с чувством, так, чтобы душа "свернулась и развернулась".

Песня взбодрила его. Харитон расправил грудь, вытянул шею, задрал вверх подбородок и пел всё громче и громче, ощущая себя молодым и полным сил царём птиц, томящимся в плену по воле злого рока. Его душа рвалась на волю. Он был готов бороться с судьбой. Он ещё покажет им всем, кто таков Харитон Ерофеев!

Так и не допев до конца, Харитон забыл слова и сбился.

— Merde![1] — выругался он.

Это было единственное слово, которое он научился правильно произносить по-французски. Все остальные французские слова он выговаривал на нижегородский манер, но "merde" было его любимым выражением, и Ерофеев долго тренировался перед зеркалом произносить французское "R" на манер утрированного украинского "Г".

Резко и гортанно восклицая "merde!", Харитон представлял себя русским аристократом, этаким князем Шаховским, безупречным красавцем и утончённым эстетом, по которому вздыхают все молодые и прекрасные дамы высшего света, и которому смертельно завидуют богатые европейские плейбои.

К сожалению, Харитон не был аристократом. Он родился в деревне Ульи Нижневартовского района в семье плотника. Жители деревни Ульи в ту пору жгли лучины в избах и не имели представления о том, что такое радио или телевидение. О том, что на некотором расстоянии от Нижневартовска существует такое удивительное государство, как Франция, и о том, кто такие аристократы, Харитон узнал только в двенадцать лет, когда старый деревенской интеллектуал Кузьмич, раскулаченный и сосланный на поселение в Сибирь в первые годы Советской власти, дал ему почитать потрёпанный томик "Трёх мушкетёров". С тех пор Ерофеев начал воображать себя сначала французским, а потом, по мере приобщения к классике отечественной литературы, русским аристократом, живущим в Париже.

"Ненавижу решётки," подумал Харитон. "Какой идиот придумал вставить их сюда? Пожалуй, я заменю их на пуленепробиваемые стёкла".

Ерофеев взял полотенце и, ступая босыми ногами по мозаичному полу, вышел из дома и направился к отделанному каррарским мрамором бассейну, вода в котором своей безупречной синевой соперничала с безоблачным и знойным летним небом Лазурного берега. Бросив полотенце на шезлонг под высокой финиковой пальмой, Харитон ласточкой прыгнул в бассейн, и, задержав дыхание, поплыл под водой.

Пётр, или, вернее, Пьер Большеухов, в отличие от страдающего неизлечимой ностальгией Харитона Ерофеева, не мог поверить своему счастью. Пять минут назад ему позвонили из полиции и сказали, что машина его жены, графини Мотерси-де-Белей, свалилась с обрыва неподалёку от итало-французской границы. "Феррари" взорвался, и от его жены, если не считать обугленных костей, остались только сумочка с документами и пышный огненно-рыжий парик, вылетевшие через окно.

Пьер подошёл к бару и дрожащими руками открыл бутылку шампанского "Дом Периньон".

— Такое событие надо отпраздновать! — пробормотал он. — Допрыгалась, шалава! Больше не будешь по любовникам мотаться! А ведь я тебя предупреждал! Если бы хоть с приличными мужиками мне изменяла, я бы ещё мог это понять. Но спутаться в Сан-Ремо с продавцом салата — это слишком даже для французской графини! И что ты в нём такого нашла, чего не было у меня?

Если бы графиня Мотерси-де-Белей была жива, она нашла бы, что ответить, но в данный момент группа спасателей извлекала её останки из покорёженного "феррари", так что порядком обрюзгший и разжиревший за одиннадцать лет супружества Большеухов мог смело задавать подобные вопросы, не опасаясь того, что помешанная на сексе стареющая графиня, обладавшая к тому же взрывным темпераментом и на редкость стервозным характером, выскажет ему всё, что она думает по поводу его потенции, члена и интеллекта.