Фантастический сон в летнюю ночь

Въезжаю и не верю своим глазам…

Где я? Неужели в сибирском городе?!

Вместо острога на въезде — большое красивое зда­ние, окруженное тенистым садом, и ни одного солдата около.

— Что это за здание? — спрашиваю ямщика.

— Рази не знаете? Клиника! Студенты ходят сюда.

— Клиника? А где же острог?

— Острог давно сломан… Есть одна тюрьма, да и та пустует…

— Пустует?

— Сажать некого. Ноньче, слава богу…

— А вот это большое здание?

— А это водопровод.

Едем дальше.

Улицы вымощены и блещут чистотой; везде тротуары и газовые фонари; битком набитая конка циркулирует по большой улице, базарная площадь — неузнаваема: вся под навесом и вымощена.

Перед моими изумленными глазами то и дело мель­кают на лучших зданиях города надписи: «Народная библиотека такая-то», «Народное училище такое-то», «Гимназия такая-то». В короткий промежуток времени я насчитал три библиотеки, двадцать пять училищ и пять гимназий, а мы еще не проехали и половины го­рода.

Веселая орава мальчиков, словно стая воробьев, шумно вылетела из одной школы. Смотрю — все опрятно одеты, у всех здоровый, веселый вид, и их везде такое множество, о котором едва ли мог мечтать сам г. Макушин, взывая к согражданам о рублевых взносах в пользу народного образования…

Но я окончательно ошалел, когда на одной из улиц увидал невероятную сибирскую идиллию.

Весьма пристойный на вид, чисто одетый городовой, без традиционной шашки для просьб «честью», вежливо, точно галантный кавалер, подхватив под руку какого-то подвыпившего человека, с трогательной заботливостью переводил его через улицу, оберегая от проезжавших экипажей.

Этого чуда я не выдержал и протирал глаза.

— Стой, ямщик!

Я выскочил из тарантаса, чтобы поближе полюбо­ваться такой идиллией.

Признаюсь откровенно, я думал, что она не более как ловкий маневр для отвода глаз.

«Заведет он, — думаю я себе, — сейчас пьяного го­лубчика в переулок, начнет, не спеша, обчищать кар­маны, снимет затем платье и сапоги (сапоги, кстати, но­вые) и, оставив на неосторожном путнике, в видах общественного благочиния, одну рубашку, унесет свою добычу к обрадованной супруге».

Действительно, городовой повел пьяненького в глухой переулок, но вместо того, чтобы приняться за предполагаемое мною занятие, подвел человека к небольшому домику и, отворив калитку, заметил:

— Вот ваш дом, — ступайте с богом и выспитесь, а то долго ли до греха на улице. Наехать могли.

— Это верно. Чувствительно благодарю, господин городовой!

— Не за что.

— Не обессудьте. Позвольте по возможности… за вашу добродетель.

С этими словами пьяненький протянул двугривенный.

И что же? Вместо того, чтобы взять двугривенный и, попробовав на зубах — не фальшивый ли; опустить его в карман, городовой отстранил руку.

— Что вы, что вы! Какие труды! Я только исполнил свой долг, и мне ваших денег не надо! — с достоинством проговорил он, повернулся и направился к своему посту.

— Не во сне ли я? — невольно вырвалось у меня громкое восклицание.

И этот невольный окрик, и удивленный, растерянный взгляд человека, стоящего с раскрытым ртом среди улицы, обратили внимание почтенного образца цивических[1] добродетелей. Он удивленно посмотрел на меня и, предположив, вероятно, что я нездоров, подошел ко мне и, вежливо приложив руку к околышу своей шапки, осве­домился: не нуждаюсь ли я в какой-либо помощи.

— Нет, спасибо… Давно ты, братец, городовым?

В ответ на мой вопрос он с изумлением оглядел меня с ног до головы и сказал:

— Вы, господин, должно быть, не здешний… Вы, верно, приехали из таких мест, где не привыкли к при­личному обращению с общественными слугами. Так из­вините. Я должен вам заметить, что не привык, чтобы мне говорили «ты»! — прибавил он с иронической улыбкой.

Сибирский городовой, читающий мне вежливую нота­цию о приличии, несмотря на мою фуражку с кокардой!

Господи! Да неужто я не пьян!

Я, разумеется, поспешил извиниться и, очарованный, попросил его указать мне: где удобнее остановиться.

Он любезно назвал несколько гостиниц, советуя оста­новиться в «Сибирской». Там, по его словам, и не до­рого, и чисто.

Смущенный всем виденным и слышанным, я сел в тарантас и велел везти себя в гостиницу…

И там чудеса: ни клопов, ни скандалов! Спустился в общую залу позавтракать — диковина! Почти все по­сетители (а их было не мало) сидят за столиками с га­зетами в руках. Прислушиваюсь к разговорам и диву даюсь, словно бы я упал с луны. Люди весело говорят о политике, толкуют о предстоящих выборах, спорят о достоинствах тех или других кандидатов, болтают о театре, о новом клубе приказчиков, и ни одного пья­ного, ни одного слова о мордобитии, о смазке нужного человечка…

Вошел господин в форме. Думаю: сейчас все повскакают с мест и давай по-китайски приседать, — ничуть не бывало! И господин в форме держал себя с совершенной простотой, не наводя ни на кого трепета. Сразу чувство­вались простые человеческие отношения.

Он поздоровался со знакомыми, присел к столику, наскоро закусил, выпил стакан пива и заторопился.

— Куда это так торопитесь? — спросил его кто-то.