Еврей Петра Великого

Блистательная эпоха Великого Петра изобилует темными местами. Первый и, возможно, самый основной вопрос, самое непроясненное место: что подвигло Петра взяться за реформы, подобных которым благолепная Русь не видела даже в самых дурных снах? Что послужило не причиной тому, а поводом? Да и был ли повод?

Думаю, был.

Всеобъемлющим итогом Петровских реформ должна была стать европеизация России. Мой друг Олжас Сулейменов в «Аз и Я» проникновенно и убедительно обрисовал те затяжные периоды, когда Древняя Русь «равнялась» на Великую Степь. Но это подравнивание не привело к расцвету нации, а Чингисханово нашествие разрушило и сожгло наработанные связи с восточными соседями. Между тем Западная Европа, счастливым образом избежавшая знакомства с грубыми монголами, демонстрировала технический и культурный прогресс. Москва с недоверием на это поглядывала: «Нам такого не надо…»

При Петре выяснилось, что — надо.

Руку к этому категорическому «надо» приложил, как мне кажется, веселый человек — женевец Франсуа Лефорт. Потомки этого весельчака, мирно проживающие и поныне в городе Женева, задали мне при встрече лобовой вопрос: «А знаете ли вы, что наш предок Франсуа был авантюрист?» И разъяснили: «Он согласился принять от вашего царя звание адмирала — а сам на море никогда не бывал, только на берегу нашего женевского озера Леман… Так поступить мог только авантюрист». Так вот, этот Лефорт привел молодого царя на Кукуй — в Немецкую слободу, носящую сегодня название Лефортово (кстати, женевские потомки вынашивают идею подать в суд на Московское правительство и добиваться переименования — их не устраивает, что имя их предка-авантюриста ассоциируется с печально знаменитой тюрьмой). Там, на Кукуе, на европейском островке в российском дремучем океане, проживала в аккуратном чистом домике (герань на окнах, клетчатая скатерочка на столе — все как после «евроремонта») свободная девица Анна Монс. Петру понравилась Слобода, особенно ему понравилась девица, носившая, как выяснилось в ходе визита, белые панталоны с кружавчиками — предмет туалета, вовсе неведомый русским девушкам.

Понятие «перестройка» не вчера родилось в России, не завтра исчезнет: шея немеет от верченья головой с Востока на Запад, с Запада на Восток. По примеру европейской Немецкой слободы Петр задумал перестроить свою Россию, надеть на нее кружевные панталоны, западный камзол. Сказано — сделано: «Мы за ценой не постоим!» И то, что камзол тесен в плечах, не суть важно: обносится, куда денется…

Петр был человеком отважных решений: до поры до времени он не оставлял мысли на Анне Монс жениться, «берег ее для себя». Потом передумал: женился на портомое Марте, будущей самодержице Екатерине Алексеевне.

Произошло это накануне Прутского похода против турок, в котором «высшее начальство», по обычаям того времени, сопровождали дамы. Отправилась с мужем и новобрачная Екатерина.

То, что случилось на берегу Прута — в изображении подцензурных историков, — не выдерживало, на мой взгляд, критики. Да и критики никакой не было: пошел, мол, ловкач Шафиров, вице-канцлер, к Великому визирю, всучил ему взятку — и вот уже развязан гибельный мешок, остатки русских войск уходят с миром, со знаменами и пушками восвояси. Зачем понадобилось турку брать взятку у еврея, когда через считанные часы вся армейская казна оказалась бы в руках у «басурманина»? И казна, и драгоценности Екатерины, не говоря уже о пушках со знаменами, что прибавило бы воинской славы Великому визирю. А так, едва успев воротиться домой, сел оскандалившийся визирь на кол: суд был скор… Обо всех этих красочных деталях историки молчали, набрав в рот прутской воды.

«Прутская конфузия» смущала умы пытливых людей. В подготовительных материалах к так и не написанному роману о Петре Первом Пушкин пристально вглядывается в очертания этой темной истории: у него, несомненно, возникали вопросы, на которые однозначных ответов не было. Или, может, уже и тогда существовал «спецхран», допуск в который получал далеко не каждый? Не дали же Пушкину свободно знакомиться с документами о Пугачевском бунте — лишь выборочно. Вместе с тем, совершенно естественно, что Империя не желала рассекречивать на потеху всему свету те двусмысленные обстоятельства, которые показали бы ее лицо в неблагоприятном освещении.