Евангелие огня

Мишель Фейбер

Евангелие огня

Перевод с английского С. Ильина

Как и всегда, спасибо Еве

«Сосвидетелствую бо всякому слышащему

словеса пророчества книги сея:

 аще кто приложит к сим,

наложит Бог на него язв

написанных в книзе сей.»

(«И я также свидетельствую всякому

слышащему слова пророчества книги сей:

 если кто приложит что к ним,

 на того наложит Бог язвы,

 о которых написано в книге сей.»)

Иоанн Богослов, он же «Иоанн с Патмоса», т.е. человек происхождения неведомого, но живший на острове Патмос в то время, когда он написал эти слова, то есть в года 95 и 96 по Р.Х., а возможно, и в года 68 и 69 по Р.Х., а возможно, и в иные; слова же эти содержатся в непоименованном сочинении, получившем впоследствии известность под названием «Апокалипсис», или «Откровение», и перепечатанном в тексте «Библии» (1611), переведенной, как полагают, Томасом Рэвисом, Джорджем Эбботом, Джорджем Идесом, Жилем Тосоном, сэром Генри Савилем, Джоном Перинном, Ральфом Рэйвенсом и Джоном Гармаром, но, по сути, основанном на «Библии» (1526) в переводе Уильяма Тиндейла [имя в изданиях не указывается].

Содержание:

Бытие

Исход

Малх

Числа

…всяким словом, исходящим из уст Божиих

Книга судей

Бродят помыслы в сердце

Множества

Деяния

Откровение

Интерлюдия: Пророчество

Плач

И цепи упали с рук его

Люди

Эпилог: Аминь

  Бытие

Смотритель музея распахнул еще одну древнюю дверь, и от тела каменного льва отвалилась, словно она только этого и ждала, голова. Большая каменная голова, высеченная столетия тому назад, врезалась в пол. От удара по нему заскакали осколки керамических плиток. Голова перекатилась и улеглась у левой лапы льва, приоткрыв рот с выбитыми клыками и уставив гневный взгляд – мимо обрубка собственной шеи – в расписной потолок.

– Немыслимо, – сказал Тео, решивший, что от него могут ожидать некоего выражения благоговейного ужаса.

– Да нет, ничего немыслимого, – хмуро отозвался музейный смотритель. – Грабители пытались уволочь и голову льва тоже. Долго отламывали ее – топорами, ломами, даже из винтовок по ней стреляли. Один из них выпалил льву в шею, а пуля отскочила и попала ему в ногу. Дружки его только рассмеялись. И занялись другими экспонатами.

Тео вступил в ободранный зал, потупившись, – так, точно испытывал смирение перед могучей печалью Аллаха, взиравшего на его оскверненное святилище, – а на самом деле, пытаясь различить следы крови. В этом зале произошло убийство и, вдобавок к нему, несчастье с получившим пулю в ногу грабителем. Однако с того дня полы успели подмести, протереть. Не очень старательно, но все-таки. На полу еще оставались там и сям малюсенькие осколки стекла, крошки керамики, обрывки тканей.

Смотритель тоже пострадал от налетчиков. Голова его была обтянута неопрятной, смахивавшей на подгузник белой повязкой, с розоватым пятном не впитанной ею крови посередке. Повязка пребывала в нелепом несоответствии с его двубортным темно-серым костюмом, темно-коричневой кожей и дорогими туфлями. Зачем щеголять такой отдающей Первой мировой обмоткой, если рану можно стянуть несколькими полосками хирургического пластыря?

«Выкаблучивается» – подумал Тео, сознавая, впрочем, что проявляет безобразную черствость. Этот тип – чистопородная жертва, тут и сомневаться не в чем. Однако жертв трагических событий отделяла от прирожденных невезушников тонкая разграничительная черта. Прирожденные были людьми дьявольски неприятными, слонявшимися, шаркая ногами, вокруг тебя с жалкими физиономиями и грязными бинтами над ними. Они просто  притягивали к себе беду и – война там или не война – заканчивали тем, что обзаводились ореолами незаслуженного страдания. Тео подозревал, что смотритель принадлежит именно к этой породе. Великая несправедливость войны и голова в окровавленной повязке отвечали его статусу мученика, – вот он и исполнял эту роль, как умел. Меланхолический фатализм, который журналисты привычно именуют «спокойным достоинством», сквозил в каждом его слове и движении.

«Я твою долбанную страну не разорял» – подумал Тео, – мысли этой он устыдился, но ведь менее правдивой она от того не стала. Тео был лингвистом, научным сотрудником Торонтского института классической литературы, а не каким-нибудь неотесанным солдатиком-янки. К тому же, музей ограбили сами иракцы, а вовсе не американцы.

– Здесь у нас хранились манускрипты Оттоманской империи, – сообщил смотритель скорбным, елейным, монотонным голосом. – Свитки династии Аббасидов. И подписанное Екатериной Великой издание Корана тысяча семьсот восемьдесят седьмого года.

– Как это печально, – сказал Тео.

– И глиняные таблички из Урука, одного из важнейших городов Месопотамии, с клинописным текстом, так до сих пор и не расшифрованным.