Ева смотрит в окно

Ева открывает окна в четыре утра и смотрит в поля. Старая усадьба стоит одиноко. Возле нее лишь два тополя, вокруг — заброшенные земли. На горизонте тают в облаках березовые рощи. Утром на полях туманно. Туман заползает в ложбины и старые окопы. Там спит, покуда не явится солнце.

Но полдень не скоро. Ева смотрит в окно, дышит соленым туманом и слушает тишину. Птицы еще спят, а тишина поет. Тихо, ласково, неторопливо. В песне нет пауз, она течет, как туман, и — как туман — едва реальна.

Ева делает глоток горячего чая. Вода в колодце соленая, и чай соленый. Полям нравятся соленый туман и холодные травы. Ева знает, что стоит только туману растаять, как над окопом появятся танцующие огни. Огни заботливо трогают травы, взмывают ввысь и вновь льнут к земле. Огней много, они, словно большие светлячки, горят ровно и тускло. Накинув плащ и сунув ноги в резиновые сапоги, Ева выходит из дома лишь до ворот. Дальше — страшно.

В девять по кухне бродит сонный Павел. Варит кофе, гремит чашками, намазывает на сухарь масло. Ева сидит у окна и смотрит. Согретые солнцем поля уснули. Мир — две широкие полосы. Сверху — ультрамарин, внизу — изумрудно— зеленый. Эти яркие полосы пестрят золотым. Золотые бабочки, золотые цветы, золотые осы, золотые блики солнца повсюду.

— Молочница не приходила? — заглядывая в кофе, спрашивает Павел. Он знает ответ, просто хочет поговорить.

— Никто не приходил.

— Должно быть, для нее слишком далеко сюда тащиться. И поближе дачников хватает.

Ева покорно кивает и берет сухарь с маслом. Павел ходит с чашкой по кухне, то снимая, то надевая очки. Он не в себе, ему неудобно и нерадостно.

— Этот отпуск… Может, черт с ней, с платой? Уедем в город?

— Нет. Я не могу. Поезжай сам.

— Но тебе же здесь не нравится!

— Я учусь.

— Чему? Ты даже книг не взяла.

— Я учусь ничего не делать, Павел. Чтобы жить по-настоящему. Просто.

Павел улыбается, вытирает рукавом крошки со стола и разваливается в кресле.

— Могла бы хоть рисовать, — замечает он.

— Не хочу. Мне хватает этого в городе. Видишь ли, от рисования слишком много волнений. Только и думаешь о том, как надо, или о том, как получилось. Рвешь, или ставишь на видное место, всякий раз задерживаясь у картины, даже если ты просто понесла белье на просушку. Это ужасно мешает покою.

— Да-да! Ты просто слишком амбициозна, дорогуша.

— Думай, как хочешь! Я просто верю в жизнь ради жизни.

В распахнутое окно врывается далекий моторный гул.

— Слышишь, кто-то все-таки помнит про эту глушь, — Павел весело подпрыгивает в кресле и почти бежит во двор. Ева смотрит в окно. Шум приближающейся машины становится все яснее. Ева видит военный УАЗик в облаке пыли. Он пробирается к усадьбе и вежливо останавливается, не заезжая во двор. Из машины выходят двое пожилых мужчин. Один лыс и неповоротлив, другой высок и сед. Павел подходит к ним поздороваться.

«Вот и гости, — думает Ева. — Павел мечтал о гостях…»

— Дорогая! — кричит муж. — Иди сюда! Знакомься.

Ева набрасывает белый платок и выходит из дома.

— Михаил Александрович Шмень, — представляется лысый одышливый старичок.

— Борис Иванович Попов, — подает руку высокий мужчина. «Доверчив как ребенок, — думает Ева. — Сколько ему? Под восемьдесят…»

— Право слово, мы не хотели вам помешать, — говорит высокий. — Даже не знали, стоит ли еще старая усадьба. Просто приехали посмотреть. Видите ли, как бы это объяснить… Мистика или чудо. В войну усадьба спасла нам жизнь довольно-таки счастливым образом. Хотелось повидать ее перед смертью.

— Так проходите, смотрите! — гостеприимно разводит руками Павел. — А потом будем пить чай на веранде. Ева, милая, ставь самовар.

— Мы ненадолго, — оправдывается Борис Иванович.

— Ну что вы, оставайтесь ночевать. Мы только дачники, а это располагает к новым знакомствам.

— Благодарим, — смущенно кивает толстячок.

Гости осторожно осматривают дом, подвал и сад. Они будто в замешательстве, даже испуганы, но любопытны, как мальчишки. Долго стоят во дворе перед окном спальни. Шторы плотно задернуты. По подоконнику гуляет синица. Ева ставит самовар на веранде и слышит тихий разговор:

— Она ведь была здесь.

— А может — нет. Ты, Борька, подумай, сколько страху натерпелись. Все могло привидеться…

— Брось, Миша! Сам говорил: «Явление».

За чаем, наконец, гости рассказывают тайну. Рассказывают просто, душевно. Ева слушает и видит их молодыми так ясно, будто вчера встречала на проселочной дороге.