Это цивилизация, мама!

Марокканский писатель Дрисс Шрайби вошел в литературу в то время, когда повсюду в Магрибе[1] вместе с антиколониальным движением шло духовное раскрепощение народов Северной Африки, возрождение их политической и культурной самостоятельности, когда впервые в литературе зазвучали голоса алжирцев, тунисцев и марокканцев. Попытки колонизаторов создать миф об отсутствии самобытной культуры Магриба, о культурной неполноценности африканцев, насильственно ассимилировать их не могли задушить волю народов к освобождению и независимости, уничтожить вековые традиции, лежащие в основе духовной жизни магрибинцев. Вот почему с таким вниманием и интересом прогрессивная читательская аудитория и критика встретили произведения североафриканцев: впервые Северная Африка получила возможность рассказать о своих проблемах, о своей борьбе пером собственных писателей.

Как и многие другие его коллеги, Д. Шрайби пишет по-французски. Этот язык был не только обязательным в годы колонизации, но и фактически единственным, открывавшим путь к современному образованию. Если учесть почти полное отсутствие арабских издательств в Северной Африке в те годы, то французский язык был для магрибинцев и единственным способом показать миру подлинную историю своих народов, их жизнь и насущные задачи. «Тот, кто воюет, — писал алжирец Катеб Ясин, — не задумывается над тем, какая у него в руках винтовка… — она служит ему в бою». Таким образом, родившаяся в процессе деколонизации и участвовавшая в нем, франкоязычная литература Магриба неотделима от истории своих народов.

Шрайби был одним из родоначальников новой национальной литературы Марокко, возникшей на рубеже 40—50-х гг. Резонанс, с которым имя писателя вошло в литературу, страстность, с которой писатель обрушился на вековые устои ислама и патриархальные традиции Марокко, почти полвека разъедавшиеся колониализмом, были голосом нового поколения, заявившего о себе на рубеже двух исторических эпох — колониального угнетения и национального возрождения.

Стремление к свободе от всякого гнета, от религиозных догм и феодальных пут, к духовному раскрепощению человека, желание увидеть суверенный выход своего народа на арену истории, поиски идеала справедливости и прогресса — все эти черты характеризовали устремления передовой марокканской интеллигенции, вставшей на путь решительного разрыва с прошлым, хотя и не имевшей ни ясной идейной программы, ни уверенности в выборе путей, ведущих к прогрессу. Смело отбрасывая традиции старого мира, это поколение нередко искало спасения на Западе, однако, вкусив плодов капиталистической цивилизации, оно пыталось с болью и смятением в душе найти иной выход в лабиринте социальных и исторических противоречий.

Шрайби родился в 1926 г. в семье крупного марокканского торговца, пожелавшего дать сыну французское образование. Блестяще окончив коллеж в Касабланке (Дрисс овладел семью языками), он порывает с семьей и уезжает в Париж, где изучает химию. Но, получив диплом инженера-химика, он почти сразу же решает заняться литературой и журналистикой.

Первый роман Шрайби, «Простое прошедшее» (1954 г.), был в Марокко запрещен. «Это цепь святотатств и клеветы», — роптали религиозные наставники марокканского общества. Но прогрессивная марокканская критика отмечала прямо противоположное: роман бичует зло, помогает марокканцам понять самих себя и осознать препятствия, стоящие перед ними. Иные упрекали писателя в том, что в момент подъема национальных чувств народа он, отнюдь не поэтизируя традиционный уклад марокканской жизни, рисует мрачную картину современной действительности.

С болью и гневом Шрайби поведал в своем романе об «ужасах духовного рабства», гнете вековых предрассудков, наследии феодального прошлого, которые, усугубляясь несправедливостью колониальных порядков, держали народ в кабале и отсталости.

Сам писатель по поводу своего романа говорил, в частности, следующее: «Герой «Простого прошедшего» зовется Дрисс Ферди. Возможно, это я. Во всяком случае, его отчаяние — мое отчаяние, моя потеря веры… И тот ислам, который разглагольствовал о равенстве, о вознаграждении за терпимость, о свободе и любви к ближнему, стал для меня олицетворением ханжества…»