Эта русская

Человек, исполнявший в небольшом собрании обязанности председателя, хотя, конечно, называли его по-другому, явно собирался заканчивать:

– Итак, когда этот вопрос поднимут на заседании по перспективам развития, я выскажу мнение, которое, сколько я понимаю, разделяет большинство присутствующих, а именно, что в целом мы верны традиции уважать потребности общества, однако существует точка зрения меньшинства, каковую я попрошу изложить… Дика, и тут, Дик, ты им вмажешь. Никто не возражает?

Говорящий изъяснялся интеллигентным или, пожалуй, скорее интеллигентским языком, время от времени сдабривая его нарочитыми шероховатостями – вставными разговорными оборотами, а то и модным жаргонным словечком или расхожим выражением – вернее, тем, что сам принимал за таковые. Заведующий кафедрой Халлет считал, что его естественный стиль речи, старомодно-профессорского толка, в данном случае столь же неуместен, как, скажем, строгий костюм при галстуке (или так ему, по крайней мере, казалось) или как если бы он вдруг взял и сбрил свою бороду.

Тут Халлет, сидевший, разумеется, не во главе стола, а на втором месте с краю, поймал взгляд одного глаза, принадлежавшего коротко стриженному, усатому молодому человеку в безрукавке, выставлявшей напоказ нагромождение разномастных браслетов, вздернутых к самому плечу. В этом одном глазу – взгляд другого был устремлен в потолок, примерно метром выше всех голов, – было обиженное выражение; впрочем, оно там было всегда.

– Слушаю вас, Дункан, – откликнулся Халлет. – Вы хотели бы добавить… вам опять что-то приспичило?

В его расхожих оборотах подчас проскальзывало вежливое хамство.

– Здесь не полное представительство.

– Вы хотите сказать, Дженкинса нет. Так он сюда и не собирался. Он в командировке, везет же…

– Вы прекрасно знаете, что я имею в виду не Дженкинса. Я хочу сказать, что среди присутствующих нет ни одной сотрудницы кафедры.

– А ведь верно. Похоже, слиняли домой.

– Вы так думаете? А насколько мне известно, они просто договорились бойкотировать это заседание.

– Вы хотите сказать, их не просто нет, а они демонстративно отсутствуют. Понятно. Дошло. Все четверо?

– Грант-Соус не считает наше заседание официальным.

Вовремя идентифицировав этот словесный тандем как фамилию и даже смутно припомнив относящуюся к ней свирепую женскую физиономию, Халлет поспешил согласиться:

– Да-да, конечно. – И тут же добавил: – Впрочем, нас тут достаточно, чтобы принять официальное решение, понимаете, о чем я?

– Разумеется. Просто хочу, чтобы мое мнение внесли в протокол.

– Да. Конечно. Естественно. Непременно. Что-нибудь еще?

Нет, больше, похоже, ничего не было, по крайней мере на данный момент. Заседание закончилось. Молодой человек, сказавший свое слово, даже позволил себе улыбнуться в развесистые усы; безрукавка на нем, между прочим, была куда чище, чем иной раз.

Халлет, может, даже высказал бы последнее соображение вслух, если бы его приперли к стенке. Однако вместо этого он выждал немного, а потом попросил коллегу постарше, того, которого недавно назвал Диком, задержаться и выпить с ним по рюмочке.

– Как всегда, прошу прощения, что назвал тебя Диком, Ричард, – добавил он, как только они остались вдвоем. – В этой компании приходится следить за собой, не то обвинят в зазнайстве. Я, кажется, это уже говорил?

– А твоя борода – разве не зазнайство? – осведомился Ричард Вейси. – Я, кажется, тебе этого еще не говорил, но давно об этом думал. У этих молодцев ведь ни у кого нет бороды. Виски с водой, и воды побольше, если можно.

– Конечно можно. Видишь ли, по их понятиям мне полагается борода. Это свидетельство моей старомодности.

– А я? Разве я для них не старомоден?

– Старомоден, еще бы, только в другом смысле. Твоя старомодность заключается в том, что ты много знаешь. Они правда так считают, Ричард.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что они меня за это еще и уважают?

– Отнюдь, однако и против ничего не имеют. Просто принимают как должное, свыклись за давностью лет. На каждой кафедре обязательно подвизается какой-нибудь пережиток, который много знает. Тут уж ничего не попишешь, как они выражаются.

Они прошли в своего рода жилые покои, примыкавшие к помещению кафедры. Пожелай Тристрам Халлет уподобиться какой-нибудь провинциальной чиновной шишке, он мог бы здесь угощать гостей специально приготовленным и сервированным обедом, не говоря уж о выпивке, без особых хлопот принимать душ, мыть голову и бриться, – словом, здесь были все условия для разгула и разврата, если бы вдруг кому-нибудь вздумалось предаться таковому в стенах Лондонского института славистики. Вся эта роскошь, простаивавшая впустую за исключением случаев вроде сегодняшнего, образовалась на волне мощного всплеска финансирования, о каком в нынешнем десятилетии приходилось только мечтать. Институтское начальство теперь ломало голову, что делать с этой бессмыслицей, а новоиспеченные лекторы и преподаватели тем временем ютились в общем помещении кафедры, разделенном на клетушки.