Если всех выпустить

Антонина, Тося, Тошка, восьмилетняя дочь наших соседей, была оставлена на мое попечение. А я не мог сидеть дома — мне надо было съездить на Птичий рынок.

— Тошка, — сказал я. — Собирайся, делать нечего. Махнем на Птичий.

— А это чего?

— Вроде Зоопарка. Там птицы, кролики, собаки, всякое зверье.

— Живые? Конечно.

— И ты купишь собаку?

— Я куплю червяков. У меня рыбы голодные.

Тошка подошла к аквариуму, посмотрела на рыб. В зеленоватом стеклянном шаре отразилось длинное-длинное Тошкино лицо (на самом-то деле круглое и щекастое), отразились вытянутые красные уши (на самом-то деле оттопыренные), отразилась невероятной длины косица (на самом деле — как щенячий хвостик). Пожалуй, только веснушки остались похожими. Веснушки были крупные, беспорядочные, словно Антонину небрежно побрызгали йодом.

— А откуда ты знаешь, что рыбы голодные?

— Видишь, беспокоятся.

— А может, им весело?

— Вряд ли, — сказал я.

Тошка еще понаблюдала, как рыбы, кружась, тычутся носами в стекло. Аквариум стоит у меня давно, Тошка к нему привыкла и теперь почти не интересуется. Это мне, взрослому человеку, приятно созерцать тихий подводный мирок, успокаивать нервы, глядя, как всплывают зеркальные пузырьки воздуха, как покачиваются водоросли, как скользят, возникают беззвучно и пропадают рыбы… А Тошке чужда созерцательность. Тошка — человек активный, ей надо переживать, надо удивляться, надо удовлетворять великую жажду познания. И Тошка смотрит на аквариум, как ее папа смотрел бы на вчерашнюю прочитанную газету.

— Они очень хотят есть? Больше, чем я?

— А ты хочешь?

— Не-а.

— Тогда больше.

— Ладно, поехали, — говорит Тошка.

Мы трясемся в трамвае, в переполненном автобусе; над нашими головами качаются клетки, картонные коробки, ящики, банки; в шуме человеческих голосов слышатся какие-то писки, хлопанье крыльев, кто-то скребется и фыркает в ящиках. Кажется, половина города едет на Птичий рынок и везет столько живности, что хватило бы новую планету заселить.

А что творится на рынке! Не протолкнуться в его распахнутые, сорванные с петель ворота, не протолкнуться среди прилавков, среди клеток и ящиков, поставленных на земле. Вот собачья площадка, самое страшное место рынка: тут чудовищный лай, рычанье и визги, рвутся на цепях овчарки, трясут медалями голые слюнявые боксеры, огрызаются шпицы и фокстерьеры; а сколько маленьких собачонок на руках, сколько за пазухой спрятано, вот даже из рукава шубы высунулась вислоухая щенячья мордочка и таращится изумленно… А вон там, подальше от собак, толкутся любители кошек — никогда б не поверил, что существуют на белом свете такие кошачьи породы, такие странные кошки: то лохматые, как вывернутая овчина, то голые и бесхвостые, как обезьянки, то ярко-полосатые, пятнистые, чуть не клетчатые… Еще дальше расположились крольчатники: в самодельных дощатых клетках зубрят траву черные, серенькие, белые с красными глазами кролики, терпеливые существа, которых любой покупатель первым делом за уши норовит цапнуть… А там — голубятники со своими плетеными корзинами, с хохлатыми турманами, зажатыми в кулаке, как рыхлые белые снежки; там — птицеловы с затейливыми клеточками, шелуха и зерна сыплются из клеточек, вертятся и бьются в них синицы, щеглы, кенари.

А вот и наше царство, рыбоводов-любителей, здесь ведерные аквариумы и аптечные пузырьки, здесь усатые рыбины с локоть величиной и совершенные малявки размером в патефонную иголку. Продавцы хлопочут над своими посудинами, один накачивает воздух резиновым пульверизатором, другой поставил аквариум на медицинскую грелку, третий, самый изобретательный, повесил стеклянную банку на шею, прижимает к своей горячей обнаженной груди. Кто-то ловит сачком рыбешку, а она выпрыгнула из сачка, упала под ноги, прямо в стылую осеннюю лужу. И хозяин кидается наземь, хватает драгоценную рыбешку, кладет осторожненько в рот себе — чтобы отогрелась, не уснула… А возле аквариумов расставлены оцинкованные подносы, эмалированные тазы, банные шайки — и все это заполнено огненным шевелящимся мотылем, трубчатыми червями, циклопом и дафнией…

Разумеется, моя Антонина была потрясена, увидев столько птиц, рыб и зверей; я посадил ее на плечо, а она, озирая сверху все рыночное богатство, только повизгивала, вцепясь мне в волосы. «Это — кто?!» «А это зачем?!» «А там, там, погляди, что там? Как называется?!» Еле мы продрались к прилавку, чтобы купить мотыля.

И на обратном пути, пока пробирались к воротам, Тошка опять меня останавливала и опять спрашивала, спрашивала: кто, зачем, почему, откуда? Я еле успевал отвечать. Я и сердился, и посмеивался, и недоумевал: поразительной была Тошкина ненасытная жадность, стремление все узнать и запомнить. Наконец Тошка даже устала, утомилась от обилия впечатлений; посматривая вверх, я видел удовлетворенные, сытые Тошкины глаза, они жмурились лениво и только изредка распахивались — если на пути встречалось что-то совсем уж необычайное..