Если остаться жить

— Да… да… да… да.

Она ничего не умела говорить, кроме «да». «Нет» все равно было у нее «да». На босу ногу у Софьи Александровны были надеты шлепанцы, которые на ночь она прятала под подушку. Вытянув руки вперед, словно слепая, Софья Александровна медленно двигалась к Ире.

— Да, — сказала Софья Александровна отрывисто, показывая на зуб. — Да, да, да, — произнесла она, сокрушенно покачивая головой.

У Софьи Александровны болел зуб. У нее болел зуб уже третий день. Но сколько она об этом ни твердила всем окружающим, никто не обращал внимания.

— Скажите завтра профессору, — посоветовала Ира.

— Да, да, да.

Ира завидовала Софье Александровне потому, что у той было все нормально. Нормальное кровоизлияние в мозг, нормальная потеря речи. И зуб у нее болел нормально. Единственное, что было ненормальным в поведении Софьи Александровны, это то, что она прятала тапочки под подушку. Ну так просто жадная, решили окружающие. Так и сказали:

— А старуха-то жадная. Все дакает и дакает, а тапочки ночью под голову прячет.

Софья Александровна никому из больных не снилась. А вот Ира снилась. И та, которая ночью видела Иру во сне, сообщала с ужасом об этом утром всей палате. Ей сочувствовали.

На столике у Иры стоят три розы. А все больные припали к окнам.

— Ведь красавец же! Что ж ты к такому не вышла?! — говорит Ире Маша. Маша — Ирина соседка по койке. У нее болезнь Паркинсона.

С утра Ира ждала, что Алеша придет. Конечно, он мог и не прийти. И Ира была даже уверена, что он не придет. Но она понимала, если Алеша должен был вообще прийти к ней, то именно сегодня. И поэтому Ира ждала. Она знала, что к нему не выйдет и не пустит к себе. Она не хотела его видеть. Но ей важен был сам факт его прихода, фраза: «Передайте ему: я не хожу, не пишу и не разговариваю» — была заготовлена у нее заранее. И все-таки, когда она произнесла ее и медсестра, поставив три розы, вышла, Ира почувствовала, что взорвала бомбу. Она взорвала ее так легко потому, что готовилась к этому целый день. Осколки разлетелись по палате, и больные повскакали со своих мест. Они прилипли к окну.

Ира встала. Она не подошла к окну. Там не было места для нее. Но ей и так было все видно.

Несколько минут, которые он шел, пересекая двор, были ее. Те, что у окна, смотрели на него, но они ничего не видели. Видела все только одна она. И она смотрела.

Вот он идет. Идет не по прямой, идет зигзагами. И это совсем не для того, чтобы дольше находиться во дворе. Нет, совсем нет. Так Алеша всегда ходил с ней: то чуть-чуть подталкивая ее в одну сторону, то волоча за собой в другую. И теперь он идет зигзагом. И Ире кажется, что по двору она идет рядом с ним.

— К такому симпатичному парню не вышла, подумать надо! — снова повторила Маша.

— В таком виде?

Больные переглянулись.

— Значит, понимает, — удивилась Маша.

Когда Ира стояла чуть дольше, чем могла, зубы у нее начинали сжиматься. Нос, который у Иры никогда не был маленьким, становился еще больше. В него словно со всей головы сливалась кровь. Все это в сочетании с нелепой косынкой из ватина на голове делало Иру похожей скорее на пугало, чем на человека.

Алеша уже за воротами. Оглянулся.

А у Иры словно кирпич давит на мозг. Ира больше не может стоять. Она ложится.

— Он смотрит, — говорит Маша, которая может хоть целый день просидеть у окна. Только руки будут трястись, и все. — Я бы на твоем месте сняла все с головы да вышла к нему.

Глаза Ира закрыла. Впрочем, закрывать их и не надо: они сами закрываются, когда она устает. А в состоянии усталости она почти все время, поэтому и глаза у нее почти всегда закрыты.

Проходит пять, десять минут — и кровь от носа начинает оттекать, лицо разглаживается. С него исчезает спазматическая гримаса. Но никакого выражения лицо не принимает. Для выражения нужна работа мимических мускулов. А Ире управлять этой мускулатурой трудно. Вот и лежит она с лицом без всякого выражения.

К Ире подходит массажистка. Она откидывает в сторону одеяло, обнажая худые Ирины ноги.

— Ну как мы сегодня себя чувствуем? — спрашивает массажистка вкрадчиво.

— А разве по мне не видно?

Массажистка смущается и начинает быстро растирать Ире ноги.

— Я сегодня счастливая, — говорит Ира. — У меня день рождения.

Наталья Петровна — высокая черная женщина, с круглым серьезным лицом. Она невропатолог, палатный врач. В этой больнице она работает уже пятнадцать лет. Пятнадцать лет подряд каждое утро Наталья Петровна входила в палату очень спокойно, говорила «здравствуйте» и направлялась к кровати, которая расположена слева от дверей. Потом она переходила от кровати к кровати, постукивая молоточком по суставам, проверяя напряженность рук и ног, что-то записывая и разговаривая, обходила все одиннадцать коек.

Почему Наталья Петровна начинала обход с кровати по левую сторону от дверей, а не по правую? Возможно, потому, что левая была несколько ближе к двери? Наталья Петровна никогда не задумывалась над этим.