Если бы я был Сталиным

Эх, Сталина на них нет — пожалуй, это наиболее частая фраза, которой собеседники сегодня резюмируют обсуждение "свинцовых мерзостей дикой русской жизни". Сталин превратился в фигуру мифологическую, объект поклонения, практически божество, одним словом — бренд. И чем дальше дорогие россеяне наблюдает прелести "демократии", тем больше они тоскуют по "твердой руке отца народов". Быть сталинистом стало модно — подрачивают на Сталина не только пенсионеры советской закваски и погононосцы, мнящие себя "государственниками", но и офисные хомячки, домохозяйки, политизированные студенты и даже мелкие буржуа. Я однажды с удивлением обнаружил, что из шести сотрудников штаба "Единой России", работавших со мной в одном кабинете, пятеро были сталинистами, из которых троих можно было охарактеризовать, как ярых сталинистов, возбуждающихся от фраз типа

"олигархов — в ГУЛаг, коррупционеров — к стенке, Ксюшу Собчак — в колхоз на перевоспитание". Феномен этого бытового сталинизма легко объясним. В массовом сознании быдла электората Сталин — это такой русифицированный аналог супермена из американских комиксов, который появится из ниоткуда в самый нужный момент, пошенкует злодеев, разгребет за нами все дерьмо и тут же растворится в ночи.

Спешу разочаровать — этот образ не имеет ничего общего с ныне покойным и не имеющим шанса воскреснуть лицом по имени Иосиф Виссарионович Сталин (Джугашвили). Реальный Сталин никакого волшебства не совершал, и феномен его успеха, как государственного деятеля, заключается в том, что он умел заставить людей работать. Не берусь судить насколько Иосиф Виссарионович был марксист, но труды Маркса он изучал. По мне, там неимоверно много бесполезной шелухи, но все же основная линия в марксовых рассуждениях читается довольно четко: основа экономики и источник существования цивилизации — труд, капитал — овеществленный труд, эксплуататор — владелец средств производства, присваивающий результаты труда множества эксплуатируемых. Если при капитализме часть труда эксплуатируемых присваивается капиталистом, то социализм — это такое устройство общества, где овеществленный труд не присваивается отдельными лицами, а распределяется среди тех, кто его производит, то есть является общественным достоянием.

Однако большое значение в данном случае имеет еще и производительность труда. Грубо говоря, если 10 свободных человек производят материальных благ на 100 рублей, то даже если они воспользуются плодами своего труда в полной мере, на каждого выйдет по 10 рублей. За это же время капиталист, нещадно эксплуатируя 100 своих рабочих, получит доход в 10.000 рублей. Пусть он присвоит себе половину, но оставшиеся деньги будут поделены из расчета 50 рублей на одного трудящегося. То есть механическое уничтожение капиталистов не делает трудящихся богаче, а зачастую происходит даже наоборот, потому что капиталист — это не просто паразит, но и мотиватор к труду. Жажда наживы заставляет капиталиста увеличивать не столько норму эксплуатации, сколько производительность труда путем технического усовершенствования средств производства. В этом Маркс видел прогрессивную роль капитализма. Общество, быстро накапливающее капитал, становится более развитым технически, научно, культурно, военно. А общества примитивные (традиционные), но мало производящие, остаются бедными и, говоря современным языком, неконкурентоспособными, пусть даже духовно и социально они более гармоничны, чем раздираемые конфликтами индустриальные общества.

Что произошло в Светской России в результате Октябрьской революции? Вместе с классом капиталистов исчез мощнейший трудовой стимул для масс. Особенно явно это проявилось в сельском хозяйстве. Крестьяне при царе страдали от безземелья, что приводило к постоянным голодовкам. Значительная часть земельного фонда была сосредоточена в крупных хозяйствах, которые давали товарный хлеб (он и шел на экспорт). Бедное крестьянство было не в состоянии прокормить само себя. Хлеб же земледельцы вынуждены были продавать для того, чтобы заплатить подати и купить самое необходимое в хозяйстве. Грубо схема выглядела так: мужик брал в аренду землю у помещика и отдавал ему половину урожая, а оставшееся проедал. Помещик таким образом получал товарное зерно, продавал, а выручку прожигал в парижах и баден-баденах.