Еще какая сволочь

На замерзшем стекле я одними губами читаю битву гладиолусов и тюльпанов; оледеневшие от ненависти, они устремились друг на друга, разбивая в бахрому, в изморось нежнейшие лепестки. Спутались колючками, рванулись и погибли. Мигнул светофор; зеленым залило свет очей моих.

Тяжелые веки, гудение трансформатора, холодный поручень у горла. Глянцевый, инфантильно чистый в оттенках — в отсутствии оттенков, — и легкий сон: голова казнимого перед казнью наголо выбрита, вымазана зеленкой. Голова молода, ей нет и тридцати…

Мы едем дальше, едем — мы? Сообщники трамвайной тьмы, тела в объятиях зимы… Остановок уже не объявляют.

— Вы не будете так добры…

— Никогда…

Искры посыпались с проводов — прыгучая Снегурочка взвилась над трамваем и сгорела заживо…

Я дышу на стекло снова и снова, и оно яснеет и туманится раз за разом — разный воздух во мне…

Оттаяло; промелькнули неон и не она. Мы все еще в городской черте. Можно снова закрыть глаза и заморозить уши…

Если бы она дышала с другой стороны, стекло растаяло бы вовсе, и мы бы обменялись поцелуем на скорости железа…

— Молодой человек! Молодой человек!

С кем же я сплю здесь…

— Молодой человек…

— Увы…

— Вы принимаете наркотики?

— Я принимаю этот мир.

— А он вас?..

Родная, у меня уши болят. Завари меня, как чай, в горячей ванне. И, если хочешь, выпей…

Мы занимались любовью так долго, что можно сказать — мы занимались любовью с любовью. Я даже не знал, где она живет; я не выходил из нее уже неделю…

— Чего ты боишься?

— Наверное, себя.

— Пустые страхи… Иди ко мне опять…

— Это оттого, что я впервые вырвалась на свободу.

— Да, в цирке; и я сидел в первом ряду.

Страсти в клочья…

Когда закончились последние пельмени, она сама вызвалась сходить за съестным. Сидя у огня, я почувствовал, что остро счастлив, и лучше бы ей не возвращаться. Какое–то время, по крайней мере. Я схватил первую попавшуюся книгу и начал вычерчивать на полях свою отдельную вселенную, лиловую, стальную и холодную. Очень хорошо замерзать там перед горящим пламенем…

— Я покупаю твои ночи, продаешь ты их или нет. Ты волен выбирать каждый раз.

— Выпиши чек…

В бахроме разорванных отношений пижонишь этаким индейцем, охотником за скальпами. Волосы уничтоженных женщин согреют мою поясницу на уклоне лет…

Второе Я гуляет между ног. Спуститься вниз, купить ему бананов…

— Я что–то не так сказала?

— Ты что–то не так поняла. С тобой я ничего не рвал, мы просто смерзлись. Вот растаем и сольемся в одну грустную лужу, и по нам проедет самосвал…

Сперва они серьезно врут мне, затем я весело перевираю их, а вместе мы обманываем тех, кого, стало быть, надо обмануть. Обманутые платят им, а они — мне.

Вот так они и жили: спали врозь, а дети были.

Когда–то же зима кончится?..

— Дорогая, я принес тебе ребенка.

— Ты что, аист?

— Нет, я черный ворон…

Глубоководной фосфоресцирующей тварью, безумно упоительной с этаким кривошипом на башке, черной ядовитой электрической гадиной я вплываю изредка в верхние, разреженные высшим светом слои и натыкаюсь на какую–нибудь тургеневскую купальщицу.

— Сломай мою игрушку.

— Ты уже большой, ты сам можешь сломать все, что захочешь…

— Если тебе не нравится торчать у кухонной плиты, жарь яичницу на животе.

— Ох, милый, и как ты будешь есть?

— Глазами…

Мой сын стал военным настолько невзначай, что у меня за ночь седина пробилась. Так и полагал, что на фотографии с ним буду в свитере. Немощно скалящийся старик–отец рядом с молодцеватым майором ВВС. Только майор ниже на голову.

— Ты ему завидуешь.

— Я умираю…

— Вот уж хрен! — сказал пацан из кинобудки. — Я еще пиво не допил. Валяй по новой.

Папа с растрепанным блокнотиком в руках:

— Андрюша, ты умеешь материться?

— В каком смысле… Нет, конечно…

— А это что такое?..

От последнего тиража у меня осталось два экземпляра. Лестно; однако почему этим людям не приходит в голову купить книгу в магазине, отдать за нее деньги, а уж после прийти за автографом? Честное слово, было бы вдвойне приятно. Люди за все платят сердечно, и уж если платят — значит, им это нужно.

— Чего вы никогда не напишете?

— Не опубликую, лучше сказать. Мемуаров о знакомых, добившихся большего успеха. Это всегда смешно, а я же не писатель–юморист.

— Да, вас чаще называют человеконенавистником…

— Я ведь тоже человек…

— Вы?!