Ещё раз про Красную Шапочку

 На остановке «Каменная плотина» автобус даже не всегда останавливается. Сколько я здесь езжу, никто и никогда здесь не входит и не выходит. Должно быть поэтому, женщина и девочка в красной шапке так бросаются в глаза.

 Доктор Даун называл то, что с девочкой, «монголизмом». Это название всегда нравилось мне. Мне вообще нравилось в учебниках всё, что не относилось напрямую к медицине. Ещё на подкурсах, к примеру, меня надолго пленила мысль о рыбах северных морей, которые упоминались в методичке по биологии. У них в организме есть какие-то там особые ненасыщенные или насыщенные жирные кислоты, не позволяющие телам замерзать, одереневевать, теряя гибкость, при минусовых температурах. Подробности я сейчас уже не помню. Да и слава Богу. Сугубое увлечение неважными для профессии мелочами вообще порой беспокоит меня. Но, впрочем, я начала говорить не об этом.

 Девочка. И точно, она  - словно последыш нашествия, хоть и не плоска лицом, и волосы её не жёсткие и не чёрные. Я смотрю на них дольше, чем на любого другого, дольше, чем вообще прилично смотреть на людей, но, к счастью, женщина не замечает этого. По сторонам она не смотрит.

 У женщины тяжеловесное лицо немолодой скандинавки, такой вот потёртой жизнью Брунхильды. Она устраивается на сидении, усаживает девочку и поправляет на ней шапочку: снимает её, приглаживает волосы и надевает снова. Волосы девочки мягкие, как пух, и цветом почти как у женщины. И всё равно, она - подкидыш. Не похожа на маму, не похожа на папу, и никогда не будет похожа, – думаю я.

 Я захожу в автобус, а через пару остановок обычно заходят они.

 Автобус забит студентами Университета, и такой разношёрстной толпы ещё поискать. И вот мы едем все вместе, нас много, мы дышим паром, но ни пар, ни сила трения, не в состоянии прогреть внутреннюю полость автобуса - он как консервная банка на морозе - в инее, и снаружи, и изнутри.

 Вскоре автобус неизбежно вмерзает в пробку и продвигается вперёд рывками, словно каждый раз выдирая себя изо льда. Как «Фрам», корабль норвежца Нансена - пока не вмёрз окончательно в полярные льды, чтобы дрейфовать с ними к полюсу.

 Пейзаж снаружи не меняется, как не менялся бы, сколько ни жди, пейзаж из окна, особенно тюремного. Движется только время, медленно и тягостно, вхолостую, и вхолостую же газуют в морозный воздух сотни машин там, за окном. Вечер, и без того короткий, тает.

 Снаружи начинают кружить снежинки, редкие и сухие. Машины, среди которых мы, как остров в океане, газуют, но не движутся, тоже вмерзшие. Мы теперь как целая флотилия фрамов. Промороженный белый асфальт и серый снег обочины - одного цвета, скоро и всё станет одного цвета, сумерки подступают, стирая краски.

 Я снова смотрю на девочку. Ей скучно.

 В руках у неё флажок из Макдональдса. Не известно, сколько ему дней, но, видимо, флажок Красной Шапочке надоел. Она нарочно кидает его на пол и смеётся - ждёт, когда женщина поднимет. Женщина устало наклоняется и поднимает флажок с пола. Девочка нетерпеливо тянется к нему снова, но женщина перехватывает ее ручки и складывает их на коленях.

 Студенты вокруг шумят.

 Сквозь щели в суставах автобус постепенно заполняется выхлопными газами. На морозе этот запах тоже как бы кристаллизуется, и в нем появляется что-то, напоминающее воздух ранним зимним утром. Запах, не то чтобы неприятный, но усыпляет. Позволяет окуклиться на сиденье у окна, прислонившись к холодному стеклу виском.

 Автобус дёргается и намертво встаёт у остановки, я открываю глаза. За окном ещё темнее. Я вглядываюсь, приставив руку козырьком к стеклу, и вижу площадь Индиры Ганди. Створки дверей распахиваются. Почти все студенты высыпают наружу - здесь переход, а за дорогой начинаются общаги.

 Горят фонари, почти до неузнаваемости дробя площадь пятнами тени и жёлтого света. Коричневый и сморщенный, как мумия в мерзлоте, торчит на своём постаменте великий однофамилец Индиры, его ещё можно разглядеть. Кажется, из-за такой же фрагментации зрения не видят друг друга хищники и их жертвы в африканской саванне, - думаю я. Это я тоже где-то читала. Ещё одна порция ненужных знаний.

 Автобус без студентов пустеет и наполняется сумерками, но ещё долго стоит с распахнутыми дверями. Наконец, двери схлопываются, как створки крыльев насекомого, и этот звук вдруг напоминает о лете, и лето кажется отсюда чем-то небывалым.

 Автобус, легкий, порожний, до свиста пустой, летит сквозь сумерки к окраинам.

 Девочка балуется, высовывает язык и пытается лизнуть поручень. Женщина с терпеливой, очень терпеливой улыбкой удерживает её.

 - Не надо, детка.

 Она отворачивает головку девочки от поручня. У девочки текут сопли, женщина вытирает ей нос. Девочка смеётся. Она смеётся и смотрит по сторонам. Женщина по сторонам не смотрит, она вообще ни на кого не смотрит, только на девочку, и, временами, за окно. Теперь ехать им осталось недолго.

 - Потерпи немного, почти приехали, - женщина снова поправляет на ребенке шапочку. -  Во-он, видишь наш дом?