Эрнст Риффе. Лицо Бергмана?

Ингмар Бергман обманул наше доверие. Он живет теперь на широкую ногу, спекулируя на наших мечтах и больных вопросах, на сочувствии, к которому так часто взывал, на внимании, с которым выслушивались его оправдания и отговорки.

Как часто мы убеждали себя: ну вот, уж на этот-то раз он создаст настоящий шедевр и окончательно и бесповоротно докажет, что наши ожидания были не напрасны. В заверениях с его стороны недостатка не было. Он давно уже пустил в обращение весьма звонкую монету, всем своим внешним респектабельным видом кричащую: Смотрите, как богат наш чеканщик! Оцените по достоинству его неистощимый творческий капитал, его всеохватывающую человечность!

Если Ингмар Бергман сознает, сколь глубока пропасть, отделяющая иллюзорную цену его творений от их подлинной ценности, мы, несмотря ни на что, все же вынуждены признать за ним одно выдающееся качество – его хладнокровную расчетливость. Если же он этого не сознает – что всего вероятнее, – то дело обстоит еще серьезнее, ведь в таком случае нам приходится констатировать, что Бергман не обладает даже ловкостью мошенника, и о нем приходится говорить как о лунатике, бредущем по улице в ясном свете дня.

Бергмана часто обвиняли в отсутствии у него социального чувства, но он отмахивался от подобных нападок довольно своевольным жестом, туманно объясняя, что его интересуют главным образом взаимоотношения человека с богом. Тем самым он явно исключает из этих отношений материальную несправедливость, духовное подавление, конвульсии, переживаемые нашим обществом. Впечатление честности и безоговорочной прямоты, остающееся после чтения недавней декларации Бергманом своих принципов, целиком и весьма рафинированно подстроено, оно насквозь фальшиво. Ведь человек, столь смиренно заявляющий о том, что он желал бы быть одним из безымянных строителей средневекового храма, простым ремесленником, на деле является сейчас едва ли не самой спорной и знаменитой фигурой мирового кино. Поза, согласимся, прекрасная. Она как бы подразумевает тайное страдание Бергмана от внимания, уделяемого его персоне, скрываемую от посторонних глаз тоску по творчеству soli deo gloria.[1]

В своей статье Бергман говорит далее об ответственности художника перед публикой, никак не уточняя это довольно расплывчатое понятие. На практике же каждый новый его фильм только лишний раз свидетельствует, сколь глубоко презрение Бергмана к человеку и как далек он сам от проблем реальной действительности.

Самое же странное – это речи Бергмана о том, что «каждый его фильм – последний» и что он без колебаний покинет сцену «по собственной воле».

Все это – не что иное, как бессмысленное фразерство. Обладай Бергман более критическим отношением к себе и своему творчеству, он давным бы давно признал, что его фильмы пусты и бессодержательны, что они всего лишь бесконечный повтор набивших оскомину формальных приемов и заигранных мотивов.

Я давно уже слежу за творчеством Бергмана. И чем больше я наблюдаю эту редкую достопримечательность богатой флоры стерилизованного искусства, которым столь полна история мирового кино, тем яснее передо мной вырисовывается образ беспринципного актера, примеряющегося к чужим ролям.

Говорят, что Бергман – замечательный театральный режиссер. Вероятно, этому лишенному своего содержания художнику необходима чужая литературная одежда, ему нужна самоочевидность таланта другого поэта, чтобы опереться на нее и не упасть. Именно поэтому только в театре и проявляются лучшие качества Бергмана-художника: его переживание роли, его музыкальность, его интуитивная способность поделиться с актером своим видением.