Энергия отчаяния (главы из романа)

Мною овладело неодолимое желание побывать в психушке. Так называли это странное заведение те редкие крестьяне, что еще цеплялись за свой угол, затерявшийся где-то в Лозере, за чахлую землю, у которой с каждым годом оставалось все меньше хозяев, что грозило ей превратиться в настоящую пустыню, потому как покидала ее в основном молодежь.

Я выбрал Лозер после тяжелой болезни, изнурившей мои тело и дух, решив бежать из города в глушь, чтобы поправить здоровье в уединении, скрашенном разве двумя-тремя книгами, что я захватил с собой, да работой над рукописью романа. Я журналист, но порой журналистика нагоняет на меня смертную скуку, вот я и стал подумывать оставить это занятие, если мои литературные сочинения найдут своего читателя.

И здесь-то, в полупустыне, к величайшему удивлению местных жителей, перебивавшихся лишь тем, чем их одаривали жалкие угодья да тощая скотина, два с лишним года назад построили психиатрическую больницу. Я снимал комнату в старом, обветшалом домишке, на первом этаже которого размещался единственный в деревне кабачок, где иногда по вечерам собирались пастухи и крестьяне. Когда заходил разговор о больнице, они переходили на шепот, будто толковали о некой тайне, которую страшились постичь до конца. Всякий раз их беседы будили мое любопытство, но стоило мне обратиться к ним, как лица делались непроницаемыми и эти простодушные люди спешили заговорить о другом.

Я прожил там дня четыре-пять и наконец повстречал одного старичка, не обремененного трудами праведными и питавшего слабость к сухому винцу, и за стаканчик он согласился мне кое-что прояснить. Как я понял, мой новый знакомый некогда промышлял браконьерством. Ему не раз случалось бывать в психушке, он носил туда свою добычу — кроликов, однако теперь ему стало боязно казать туда нос, и своими страхами он охотно поделился со мной.

Больницей заведовал престранный субъект, очевидно, ученый; все величали его профессором. Но каких именно наук? Об этом мой новый знакомец не имел ни малейшего понятия. Вместе с профессором работала женщина, судя по всему, выполнявшая весьма важные обязанности, и он не раз слышал, как прислуга, обращаясь к ней, называла ее «доктор».

— Я так понял, сударь, там всем верховодит профессор. А докторша вроде как у него в помощницах. Видал я его только раз — в тот день я принес им пару зайцев; женщина была чем-то занята. Меня провели прямо к нему в кабинет, потому как — это он мне сам сказал, да эдак таинственно — ему нельзя было отвлекаться от очень важного опыта. За зверьков он рассчитался тут же, в кабинете, и, заметьте, не торговался. Но ежели б мой папаша, царство ему небесное, ненароком оказался на моем месте в профессорском кабинете, он уж точно заподозрил бы профессора в колдовстве.

— В колдовстве? — изумился я.

— Ей-Богу, сударь, хоть сам я в такие штучки не очень-то верю. Но этот кабинет! Там полно всяких бутылок, пузырьков, склянок, трубок — больше, чем в аптекарской лавке. Почти во всех до краев разноцветная жидкость, она так и пузырилась.

— Он, наверное, химик?

— А я думаю — этот… ну как его… физик, что ли. Стол его был завален книгами да бумагами. А позади стола — громадная черная доска, навроде школьной, исписана непонятными знаками и цифрами. Сразу видать, ученый, хоть сам я, знамо дело, ни черта в этом не смыслю.

— Странный кабинет и странные занятия для заведующего психбольницей, — заметил я, призадумавшись.

— Правда ваша, сударь. Но там еще столько чудного!

— Что же еще?

— Перво-наперво для своей психушки они выбрали чудное место — мы, тутошние, сразу удивились. Наша деревня к ним ближе всех — километров двадцать будет. Похоже, сударь, — тут старик понизил голос, — они нарочно искали место подальше от любопытных глаз и, может, даже ушей….

— Ушей? Вы хотите сказать, что оттуда доносится шум?

— Подозрительный стук. Знаете, сударь, кроме меня, думаю, мало кто его слышал. Удары, иной раз даже очень сильные, вроде кто потехи ради барабанил в стену просто так.

— Что же тут удивительного? Может, они что-то строили.

— Вот-вот, я так сперва и подумал. Только уж больно эти удары были громкие — голова прямо-таки лопалась. Потом, ежели на то пошло, каменщики и прочие строители во время работы обыкновенно посвистывают или напевают, а не стонут эдак жалобно.

— Как это стонут?!

— Вот именно что стонут. А то и кричат. Вы скажете, это, мол, больные, у них у всех вдруг случился припадок. Только у меня от всего этого мороз шел по коже,

Я молчал, размышляя над этими новыми подробностями.