Елка сорок первого года

Михаил Рощин

Елка сорок первого года

А жизнь, товарищи, была совсем хорошая.

Аркадий Гайдар. Голубая чашка.

На пути из Ленинграда в Севастополь мы остановились в Москве, мама выстанывала:

- В Москву! Хоть на денек! Сколько не была в Москве!

Она - коренная москвичка, в Москве выросла, работала, все знала. Поженившись, они с отцом объездили полстраны, - куда отца направляли, туда и ехали. Теперь путь его лежал в Севастополь, на морской завод. Опять надолго.

- Хорошо, - ответил он маме. - Остановимся. Разыщем Юса, он теперь директор, авось поможет.

В советские времена не принято было останавливаться в гостиницах: дорого, мест нет, вообще гостиница - нечто чужое, буржуазное, развратное. Пристраивались обычно у знакомых, у друзей.

У директора Юса квартира оказалась большая, несколько комнат, новая. Жена его, Дора или Лора ее звали, молодая, вроде моей мамы, только другая: тихая, медно-рыжие волосы гладко уложены, глаза серые, чуть навыкате. У них тоже двое детей: девочка Ева, лет четырех, как наша Инга, и мальчик Вовка, лет десяти, чуть постарше меня. Только он черненький, носатый, тощий, я возле него - толстощекий, круглый, весь в веснушках. Рядом стоим - очень разные.

- А я вас вот такими и помню, - сказала Дора-Лора нашим отцам.

- Ну нет, - ответили они, - мы уже постарше были.

Вечером рассматривали толстый семейный альбом с фотографиями. Одна, наклеенная на твердый картон, изображала большую группу людей, построенных пирамидой на фоне какого-то сада, пальм. Все очень молодые, не похожие на людей нынешних. Белая подпись сообщала: "1-ые курсы пионерработников Ялты и района. 1928 г".

Сначала в группе нашли Дору-Лору: мужской пиджак, мужская же рубашка, застегнутая до горла, на голове мужская кепка с огромным козырьком. Потом нашелся мой отец, тоже в кепке набекрень, - так я сейчас ношу свою, - грудь в значках, в кармане - для форсу авторучка. Молоденький Юс совершенно похож на Вовку - худой, черный, только небольшие усики. Теперь он высокого роста, с буйной шевелюрой, в черной гимнастерке, на которой привинчен и сияет новенький орден Ленина. На фото у всех девушек фасонисто повязаны пионерские галстуки.

Наши родители похохотали, повспоминали молодость, отыскали еще друзей, рассказывая о них.

Нас, гостей, отправили в спальню, на огромною кровать, где мы все уместились. Еще в спальне поставили раскладушку для Вовки: мы всё не могли с ним наговориться.

Утром отец пошел в ванную и удивился ее размерам.

- Ну, устроился шарикоподшипниковый! - сказал он.

- Так ведь шарикоподшипниковый! - ответил Юс важно.

На завтрак давали какао и гренки. Я узнал мамину руку ; она часто делала гренки дома. Если не было сахарного песку, завертывала несколько кусков рафинада в угол полотенца или салфетку и разбивала их молотком или каслинским литым утюжком, который надо нагревать на огне. Когда обсыпала толстые, мокрые от молока и сопливые от яйца куски хлеба, можно было хотя бы сцапнуть кусочек побольше - и в рот. Сегодня при Доре-Лоре я б не решился на это, да и было посыпано нормальным песком.

После завтрака за Юсом пришла машина.

- Поедем, поедем! - сказал он отцу. - Покажу тебе, какой бывает новый завод. А вы, - обратился к Лоре, - готовьтесь, часов в пять уже елку привезут.

- Нам бы тоже в магазин съездить, - ответила Лора.

Юс кивнул и вышел.

За нами пришла черная "эмка", матери нас одели-укатали, и мы поехали по Москве. Мама крутилась во все стороны, все показывала, рассказывала. Очень было интересно: я ведь тоже Москву видел только на картинках и в кино. Красная площадь оказалась не плоская, под асфальтом, а горбом и булыжная, по булыжникам моталась метель. Вижу Спасскую башню, Мавзолей - чудеса!.. Подъехали к огромному, со стеклянными стенами магазину: мама называла его Мюр-Мерилиз, а Дора-Лора - ЦУМ. Искали цветную бумагу, такой не было. На каком-то этаже продавец в толстых черных нарукавниках сказал:

- Возьмите белую и вот это. - Он пустил по прилавку металлическою коробочку с красками. - Ваши мальчики, - взгляд на нас с Вовкой, - сами раскрасят.

Дома нас с Вовкой отправили в кабинет. Прежде кабинетов я тоже не видел. Два или три шкафа с книгами, посредине огромный письменный стол с каменным чернильным прибором и подшипником, подставкой которому служил тоже подшипник. Еще кожаный диван, кресло и столик пониже со столешницей шахматной доской. На стене портрет Сталина с трубкой и другого вождя из взрослого мира, которого я почему-то тоже знал, - Орджоникидзе.

Мы с Вовкой расположились на полу, на ковре. Домработница Аня, полная деревенская девушка, которая всех учила и командовала, будто она здесь хозяйка, а не Дора-Лора, принесла нам два стакана с водой. Интересно, когда мы приехали и вошли в дом, эта Аня просто так стояла среди коридора, перед открытой дверью в ванную и смотрела туда. Мой отец шел с чемоданом, девушка не подвинулась. Тогда отец поставил чемодан, взял ее своими стальными руками за талию и перенес через порог ванной, внутрь.