Ёлка под Новый год

Старый год приходит к концу и собирается в далёкий путь, на молодую планету, где ему суждено снова ожить и быть молодым годом.

Мороз крепнет и растёт. Он сковал могучую реку; он покрыл сединами молодые деревья и молодые головы; он чувствует свою силу, и высоко простирает ледяные руки, и смело заглядывает серебряными очами в окна самых великолепных домов, и рисует причудливые узоры на зеркальных стёклах, на величавых колоннах.

И смотрит он, старается разглядеть роскошные залы и людей, которые в них обитают. Но кружева занавесок и листья чужеземных растений, зеленеющих ему в насмешку, не дают проникнуть в глубину великолепных жилищ, заморозить их пронзительными взглядами. В досаде трясёт мороз седой головой, осыпает искристым инеем балконы и решётки и идёт гулять по узким улицам, где накопляется без помехи блестящий снег, где низенькие дома приветливо подставляют ему маленькие окошки. Нагибается мороз, ползёт и заглядывает в подвальные этажи.

И серо, и темно, и бедно, и тесно. Не на что смотреть. И вдруг блеснуло морозу что-то светлое и сияющее. Испугался он, съёжился… Не светлый ли луч проник в тёмное царство, — светлый луч горячего солнца, который прогонит его, растопит бесследно?.. Но это был не светлый луч: то было светлое детское личико, маленький розовый цветочек, распустившийся за тусклым стеклом в тёмном подвале. Ребёнок сидел у окна и, прижавшись к стеклу, смотрел на суровую улицу и смеялся. Смеялись голубые глазки, и влажный ротик, и ямочки на щёчках.

Наклонился старый мороз и поцеловал окно, и от его поцелуя чудные листья и цветы из блестящего льда покрыли тусклое стекло. И смеющееся личико скрылось за их сверкающим узором.

В тёмной комнате мрачно и печально. Но ребёнок освещает её, оживляет и наполняет своим нежным весенним щебетаньем. Мать сидит тут же. Часто она отрывает глаза от работы, обращает взгляд на своё маленькое солнышко, и её истомлённое лицо озаряется его отблеском. И долго-долго она сидит и шьёт, пока последний луч короткого зимнего дня не уходит из глухой улицы. Огонь зажигать ещё рано. Она берёт ребёнка на колени, крепко-крепко прижимает его к себе, и сама прижимается губами к его тёплой золотой головке, покрытой пушистым шёлком младенческих кудрей.

Что бы ни случилось, эти щёчки останутся розовыми, эта головка будет всегда тепла, и маленькое тельце сохранит свою полноту и нежность. Скорее она умрёт от непосильной работы, чем… Умрёт! А что тогда? Что тогда будет с её крошечным родным мальчиком? При одной мысли об этом слёзы капают на детскую головку.

— Мама, не плачь, — моя мама! Мама, расскажи мне про ёлку!

И она в сотый раз рассказывает сказку про ёлку, — про сказочную ёлку, что бывает только за горами, за долами, у богатых детей, и сияет бесчисленными свечами…

— Сколько свечей? — спрашивает ребёнок. — Много? Пять? Две?

— Да, две, и ещё больше… Много-много…

Сгущаются чёрные тени; темнее и темнее в маленькой комнате; детские глазки закрываются, и, убаюканный сказкой о чудесной ёлке, ребёнок засыпает и видит ангельские сны… И спит он спокойно как птенчик в родном гнезде…

Грудь у матери ноет и болит, но она ничего не чувствует, кроме воспоминаний, которые впились в её бедное сердце, и терзают, и гложут его…

Темно. Она не видит своего мальчика; она слышит только его ровное дыхание и ощущает его мягкие волоски под своей рукой… И у него были волосы мягкие как шёлк, но только не золотые, а темные-тёмные… Он был сильный и стройный; на его могучую руку она опиралась с гордостью и верой; на его груди покоилась её голова как птенчик в гнезде… И лежит он холодный в мёрзлой земле, и лежит на его груди земля, всё та же земля, и глубокий снег… Ничего он не слышит, ничего не видит… Нет его! — Нет и никогда не будет…

Давно ли? Всего три года тому назад… Он был молод, он любил так горячо и так смело! Он верил, что всё удастся и устроится; он целовал её, и она верила… Только быть вместе, и всё будет хорошо! Но нет его, нет и никогда не будет…

О, эти несчастные, слабые руки! Вы бессильны защитить маленького мальчика, если придёт беда; вы годны только на жалкую, ничтожную работу… О, если б быть не здесь, в этом огромном, чужом городе, в этом страшном океане, где заблудилась она со своим ребёнком, где надеялась когда-то завоевать будущность вместе с ним…

Но нет его, нет и никогда не будет…

Солнце сияло так роскошно, что уделило один блестящий луч и для тёмного подвала. Устремился блестящий луч, пронизал тусклое окно, проник в унылую комнату, отыскал там детскую золотую головку и остановился на ней, лаская пуховые волоски.

Ребёнок смеётся за окном; у окна, на улице воркуют голуби. И, пригретые одним горячим лучом, они радуются вместе — розовый мальчик и сизые птички.

Матери нет, она ушла. Но она никогда не уходила надолго. Она брала работу только на дом. Но много ли она могла сделать? Она не готовилась к труду и ничего не умела.