Джимми Хиггинс

— Джимми, мы в кино пойдем сегодня? —спросила Лиззи.

Джимми поднес было блюдечко с горячим кофе к губам, но, услышав вопрос, тут же поставил блюдечко на стол и с удивлением взглянул на жену. Он промолчал. Не все, о чем думаешь, как убедился он после трех с половиной лет супружеской жизни, надо немедленно сообщать жене. А думал он о той духовной пропасти, которая разделяет мужчину и женщину. Сегодня, когда решаются судьбы мира, когда история переживает, можно сказать, величайший кризис,— идти смотреть, как киногерой влезает в окно третьего этажа или как его вытаскивают чуть ли не из-под колес летящего на всех парах поезда!

Ты же знаешь, Лиззи,—сказал он, наконец, мягко,— я должен помогать там у нас, в оперном театре.

— Но ведь у тебя еще целое утро впереди!

— Да, но работы хватит на весь день.

И Лиззи замолчала. Для нее эти три с половиной года тоже не прошли даром. Так, между прочим, она узнала, что женам рабочих редко достается на этом свете все, что им хочется, и что муж-пропагандист — еще не самая горькая доля. Разве не мог он тратить время и деньги на пьянство или на женщин? Или вот кашлял бы, как их сосед, умирающий от чахотки. Конечно, хорошо бы в воскресенье повеселиться, но раз нельзя, остается только вздохнуть, да и то не очень тяжко.

Джимми принялся рассказывать, что предстояло сделать за день. Лиззи слушала, и все это ей казалось точь-в-точь похожим на то, что происходило всегда накануне митинга. Правда, на этот раз митинг будет больше, он состоится в здании Оперы, и в витринах всех магазинов выставлены плакаты с портретом кандидата, который выступит на нем с речью. Но Лиззи трудно было понять, чем этот кандидат отличается от любого из прежних,— все равно ни одного из них так ни разу и не выбрали! По правде говоря, Лиззи хотелось остаться дома: она не очень-то хорошо знала английский язык и с трудом понимала, что там такое выкрикивают с трибуны, да еще когда при этом одно слово мудреней другого. Но муж хотел, чтобы она просвещалась, и она знала, как должна в таких случаях поступать женщина, если хочет удержать мужчину. Для этого она была достаточно просвещена.

Недавно Джимми сделал небольшое открытие, которым он необычайно гордился: теперь они смогут брать детей с собой на митинги! Дело в том, что, пока у них был один ребенок, Джимми носил его на руках; когда появился второй—стала помогать Лиззи; но теперь у них уже трое, и весят они в общей сложности фунтов шестьдесят, если не больше, а до трамвая не так близко. Да и обидно Джимми — с его высоким классовым сознанием — каждый раз бросать двадцать центов этой акуле капитализма — трамвайной компании. Сначала они попробовали оставлять детей на попечении соседки — за плату; но молоденькой девушке скоро надоело сидеть с малышами, и она ушла, а те, оставшись одни, ревели благим матом; другую соседку, солидную даму польку, они, вернувшись домой, нашли мертвецки пьяной.

Джимми все-таки твердо решил: он будет ходить на митинги. И Лиззи тоже будет ходить с ним. Это одно из проклятий существующего строя, говорил он, что жены рабочих лишены всякой возможности развиваться духовно. Он отправился в магазин промышленных товаров — лавчонку, где Армия спасения торговала всяким старьем, и за пятнадцать центов приобрел отличнейшую детскую коляску, выкрашенную черной эмалью, притом широкую—для близнецов. Один бок у коляски был, правда, поломан, но Джимми скрепил его проволокой и до тех пор возился, укладывая в коляску малышей, пока не доказал, что в ней вполне могут уместиться все трое: Джимми-младший и Пит — рядышком, а самый маленький — у них в ногах.

Только вот досада: Джимми-младший ни за что не желал сидеть спокойно и беспрестанно болтал ножками. Он вообще был необычайно живой, подвижный — просто юла, а не ребенок. Вот и сейчас он носится по кухне в погоне за коварно ускользающим от него хвостом собаки. Пес этот был последним прибавлением в семействе: он пристал к Джимми на улице, прижился в доме и, отъевшись, наконец, превратился в некое подобие животного. У этого сокровища такой гладкий, круглый хвост, и торчит он так соблазнительно! Джимми-младший не терял надежды вцепиться в него и без конца семенил вокруг кухонного стола, хватая воздух ручонками и заливаясь смехом, пока в конце концов не шлепнулся на пол в полном изнеможении.