Дырки в сыре

В кафе-баре гостиницы «Парковая» стоял такой шум, что я быстро допил свой дринк и вышел на улицу. Вечер пятницы: смеющиеся лица людей, разгоряченных водкой, новыми курортными знакомствами, которые завязываются сразу же по приезде – вчера, сегодня утром, только что; музыка из огромных динамиков, в грохоте которой невозможно разговаривать, зато можно, случайно столкнувшись на столешнице руками, обменяться игривыми взглядами, а то и, нашарив под столиком коленку или бедро соседки, в свое оправдание шептать на ушко, касаясь губами мочки: не слышу, я тебя не слышу. А мне захотелось подумать о Басе. Потому я и сбежал в осеннее ненастье, в сумрачную тишину возле недействующего фонтана.

Бася однажды рассказывала, как отец, когда она была маленькой, внушил ей, что самое замечательное в сыре – дырки, только чтобы оценить их вкус, надо сперва подрасти. И я ему верила, смеялась она, и в тот вечер ее смех снова звучал у меня в ушах, а трава в парке цепенела в ожидании приближающихся первых заморозков, и немногочисленные листья на деревьях тихонько звенели на ветру, похожие на потемневшую от ржавчины жестяную стружку, и я ему верила. И представляла себе, как стану взрослой и сумею наконец ощутить их вкус, и это будет что-то необыкновенное, много лучше шоколадного мороженого, мандаринок, бананов и манго вместе взятых. В десять мне пришлось освободить свой номер в гостинице, и потом я весь день бесцельно слонялся по городку – единственный поезд на Варшаву отправлялся поздно, очень поздно. Спортивную сумку с вещами я оставил в камере хранения; до полудня гулял по окрестным холмам, потом вернулся в город пообедать, заглянул в местный музей, почитал в кафе газету, вышел на улицу, попытался посидеть на скамейке в парке, но было чересчур холодно, и тогда, кажется, подал голос мой мобильник – пришла эсэмэска. В сумерках курортное местечко выглядело получше: зазывно мигали неоновые рекламы, светящиеся надписи сулили развлечения, сомнительное качество которых скрывала темнота, заодно спрятавшая под своим покровом облупившиеся фасады еще прусских каменных особнячков, серость псевдосовременных бетонных коробок пансионатов четвертьвековой давности, пустыри заброшенных стройплощадок, где днем преспокойно бродили бездомные собаки. Когда-то областной, потом какое-то время районный, потом снова областной центр, городок будто оцепенел в каталептическом сне: редкие прохожие в клубах белесоватого пара изо рта понуро брели, то исчезая, то появляясь в пятнах света от тусклых фонарей. Словно хрупкие елочные игрушки, обложенные ватой и подготовленные к переезду в далекий край.

Мне тоже предстояло уезжать, но варшавский поезд уходил только в пол-одиннадцатого – поздно, очень поздно. Заметив, что у меня развязался шнурок, я присел на корточки, положив зонтик на тротуар, – и тут рядом затормозила машина. Я поднял голову и не поверил своим глазам: из машины выскочила Бася, а с другой стороны вылез Марек. Коль ты такая умная, сама садись за руль! – закричал он. Если я не буду гнать, до Пилы мы доберемся только к утру, ты этого хочешь?! – Не ори, ты его разбудишь! Забыл, что с нами ребенок?! Несешься как угорелый! – Ах так! Держи! – и он швырнул ей ключи, и пока ключи летели над крышей автомобиля – какие-то доли секунды, – я подумал, что они обязательно шлепнутся возле меня, но Бася, непроизвольно вскинув руку, поймала их на лету. С размаху хлопнув дверцей со своей стороны, она обошла капот – на мгновение фары выхватили из темноты ее синие брюки – и, отпихнув мужа, села за руль. Тот явно не ожидал, что двигатель заведется с пол-оборота, и, взбешенная, она сразу умчит, оставив его посреди мостовой. Запоздало ринувшись вслед, Марек пробежал несколько шагов и остановился, я хотел крикнуть, чтоб он не отпускал её одну за рулем, но спохватился: в таком случае мне пришлось бы признаться, что я подслушивал все это время, сидя на корточках в двух шагах от них. Вскочив, я все-таки рванул вперед, но туг вспомнил об оставшемся лежать на тротуаре зонтике и нагнулся, чтоб его подобрать. Когда я снова выпрямился, Марека нигде уже не было; он куда-то делся.