Дьявол в мелочах

Они ненавидели меня, а я был этому даже рад. Ни один из них не мог понять, что кроется у меня внутри, а значит, в это нутро никто не должен быть и допущен. В нем и так нет места ни для кого живого — только для сотни демонов, которые живут у меня под кожей. Раньше я даже пытался давать им имена, но сбился на втором десятке. Да и ни к чему это. Я призываю их совсем другим способом.

Внутри меня нет места ни для кого живого.

Не было. До сегодняшнего дня.

Она не была необычной, выделяющейся из толпы или особенной. Она — одна из тех, кто окружал меня каждый день на протяжении восемнадцати лет моей жизни. Но сегодня, когда она обернулась ко мне и улыбнулась — да, клянусь адом, она мне улыбнулась, — все изменилось.

С этой улыбкой она начала впитываться внутрь меня, а я ни черта не мог с этим поделать. Все происходило помимо моей воли. Или я лгал себе, а сам отчаянно желал того, чтобы она стала моей частью?

Да, я желал этого. Так, что зубы сводило. Так, что едва сдерживался, чтобы не сделать хоть что-то.

Но я слишком грязный для нее, поэтому мне лучше оставаться в стороне. Может, хоть так я смогу ее обезопасить?

Первый ход.

Больше всего я ненавидел алгебру. Не потому, что был идиотом, как половина моих одноклассников, которых бы давно пора было отправить из школы ко всем чертям. Не потому, что знал — эта сложная ахинея, состоящая из стремных цифр и якобы логических цепочек никогда мне не пригодится.

Я ненавидел ее из-за Сергея Ильича. Молодого препода, который с первой же минуты, как вошел в кабинет, где мы готовились к уроку, начал до меня докапываться.

С каким удовольствием я начистил бы ему морду. Разбил ее, заставив его умываться кровью. Но продолжал терпеть. Каждый его взгляд, полный презрения. Каждую якобы заумную шутку, отпущенную в мою сторону.

Но в тот день, когда этот урод просидел минут десять, безотрывно глядя на Соню, желание убить его как-нибудь особенно кроваво и мучительно стало зашкаливать по всем параметрам.

— Романов, к доске.

Б*я. Только не это.

Начиная злиться, я отпихнул от себя парту, которая ударилась о стул сидящей передо мной Рождественской. И тут же услышал ехидный комментария Саврасова:

— Ром ща опозорится снова.

Раздались смех и шепотки. Я прошел к доске, спиной чувствуя на себя десятки взглядов. Но самым важным было для меня в этот момент, как смотрит на меня она. Тоже ржет, как и остальные? Или отвернулась, потому что я в принципе ей неинтересен?

— Саврасов, если ты не заткнешься, я тебе нос сломаю после урока, — мрачно пообещал я Пашке. На Соню не смотрел — не хотел видеть того, что успел себе нафантазировать.

— Слышь, ты?

— Замолчали оба.

В голосе Ильича — стальные нотки. Это даже интересно. Я много раз думал о том, что будет, если разозлить этот урода так, что он сорвется на мне?

— А ты, Романов, если продолжишь, схлопочешь двояк раньше, чем успеешь получить задание.

Он так и сказал. Двояк. Гон*он штопаный. Возомнил себя кем-то вроде предводителя этих шавок. А они и рады ему в рот смотреть. Надо только научиться не думать о том, что дико хочу знать, как смотрит на него Рождественская.

У доски я принял невозмутимый вид, ожидая, когда Ильич разродится заданием. И заранее зная, что "неуда" мне не избежать. В принципе, может и стоило продолжить задирать Саврасова и получить пару авансом?

Надиктовав пример — я мог поспорить, что специально для меня он выдумывал их с особым извращением — Ильич откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и принялся ждать, когда я решу сложную комбинацию цифр.

В классе повисла тишина. Такая звонкая, что казалось, режет нервы. Я все же не удержался и бросил быстрый взгляд из-за плеча на Софию. Она хмурилась, глядя то на меня, то на Ильича. Закусив нижнюю губу, будто удерживала себя на месте, чтобы не сказать чего-нибудь эдакого. Повернувшись обратно, быстро написал ответ и отложил кусочек мела.

— Я все.

— Садись "два".

Ожидаемо. Отряхивая руки, я усмехнулся. Взглянул на Ильича, который скривился в ответ. И тут же услышал то, что заставило меня замереть на месте, так и не дойдя до своей парты.

— Сергей Ильич, вы неправы.

— Рождественская, прости, что?

— Не за что ставить Диме двойку. Он же все решил.

Это настолько неожиданно — прежде всего, для меня — как удар поддых. Она решила за меня вступиться? Дура. Смысла в этом ровно столько, как в примерах, которые Ильич выдает нам в огромных количествах, будто мы все повально после школы отправимся в технические ВУЗы. Но сейчас Соня осознанно идет на конфликт, только причин этого жеста доброй воли я понять не могу.

— Рождественская, если будешь адвокатничать, влеплю двояк следом.

— Адвокат дьявола, — ржет со своего места Саврасов, и почти весь класс вновь охватывает приступ неуемного веселья.

— Но Романов все решил, — настаивает на своем Соня.

Нет, она точно дура.

— Он решил не так, как я вас учу. Или я тут своего рода "говорящая голова"?