Двойняшки

Роксана ПУЛИТЦЕР

ДВОЙНЯШКИ

Перевод с английского А.Б. Дмитриевой

Анонс

Это - история двойняшек, двух красавиц сестер, рожденных в мире роскоши и богатства. В мире, где деньги правят всем, где продаются и покупаются верность и любовь. Здесь плетутся коварные интриги и совершаются рискованные сделки. Здесь идут на предательство и ложь, не останавливаются даже перед преступлением. Таковы правила игры "богатых и знаменитых". Правила, по которым не пожелали играть Грейси и Керри...

Посвящается Маку и Заку, научившим меня дарить, и Лоррейн Одассо, научившей меня прощать.

Выражаю признательность всей моей семье и Роберту Уоррену за искреннюю поддержку, оказанную мне во время написания этой книги.

Отдельная благодарность Питеру Гетхерсу, моему редактору, за его терпение и помощь.

Настоящее

Грейси вздрогнула и проснулась. Она почувствовала, что простыня под ней стала влажной, сбилась в комок, и провела вспотевшими ладонями по своим длинным спутавшимся волосам. Полежав некоторое время неподвижно, она перевела взгляд на прутья решетки, закрывавшей двойную раму окна. Посмотрев чуть в сторону, с облегчением заметила старый, видавший виды стул, на котором любила сидеть ее мать, когда Грейси была еще ребенком, и индийскую шкатулку, покрытую голубым лаком, в которой та хранила все свои драгоценности. "Наверное, Керри уже приходила", - устало подумала она. И потянулась за авторучкой...

Дорогая мама!

Когда я здесь, мне все время хочется писать тебе.

Доктор Кейн не возражает, но мне не нравится выражение его глаз, которое появляется всякий раз, когда я упоминаю о тебе. Они становятся бесцветными, словно оберточная бумага. Мне хочется взять кисточку и покрасить их в оранжевый или пурпурный цвет.

Когда в предыдущий раз мне пришлось пробыть здесь довольно долго, я разрисовала все стены ванной комнаты мелками, которые мне подарила Керри на день рождения. Я уставала от монотонности этих стен, и ужасные образы представали предо мной: гоблины и вампиры злобно смотрели на меня отовсюду, драконы и циклопы скакали вокруг меня, и казалось, что все забытые страхи детства собрались в ванной комнате. Однажды я испугалась настолько, что вылетела оттуда в одном белье, сшибая все на своем пути, и пулей понеслась по коридору к медсестре, дежурившей в ту ночь.

Но, увы, найти утешение у нее было невозможно: не женщина, а настоящая улитка - бесформенная, скользкая, чужая, и к тому же от, нее пахло йодом.

На этот раз в своей убогой палате я чувствую себя почти в безопасности. Решетка на окне, кажется, ограждает меня от внешнего мира и одиночества, которое в доме папы гнетет меня до боли в сердце. Я ощущаю твое присутствие в этой комнате настолько, что мне кажется - вот-вот я потрогаю тебя рукой. Это утешает меня и придает сил. Возможно, это чувство умиротворения и спокойствия появляется у меня после приступов?

Последние три-четыре дня смешались в моем мозгу в одно мутное пятно, иногда оно пропадало, и в такие моменты я видела расстроенное лицо Керри, склоненное надо мной, если же я его не видела, то плакала навзрыд.

Мне кажется, что меня все это время держали привязанной к постели. И все это время я просила их принести тебе стул. Почему всегда получалось так, что стула не хватало именно тебе? Почему-то для отца он всегда находился - как, например, когда мы были в первом классе, а вы приходили в нашу школу в Палм-Бич на празднование Дня матери. Ты помнишь, как мы с Керри волновались в тот день? Мы не могли дождаться, когда же наконец сможем поздравить тебя, подарить наш цветочный горшок из папье-маше и прочитать стихи, написанные на открытке, тщательно прикрепленной к букету из четырех тюльпанов:

Самой лучшей маме на свете,

С поцелуями,

Керри и Грейси.

Это был первый в нашей жизни День матери без тебя. Первый с того времени, как ты развелась с папой и мы расстались. А в школу на этот праздник приглашали всех мам.

Я помню твою растерянность, когда ты вошла в класс, где за маленькими школьными партами сидели пятнадцать улыбающихся мам, а в середине, на том месте, где должна была бы сидеть ты, возвышался папа и твердым, уверенным голосом рассказывал что-то о том, какие у него способные дети.

Я бросилась искать стул для тебя, но мисс Вильяме сказала, что ни одного свободного уже не осталось. Весь праздник ты так и простояла у двери, делая вид, что не заметила той наигранно-гостеприимной атмосферы, которая наполнила комнату, когда ты вошла. Ты просто смотрела на нас и гордилась нами.

А они... Для них ты была изгоем, и они вели себя как стая волков, скаливших на тебя клыки. Я помню, как, начав читать свои стихи, я краснела и смущалась настолько, что думала - ни за что не дочитаю их до конца. Тогда впервые в жизни я испытала странное чувство - какую-то смесь страха, вины и боли. Я была тогда слишком маленькой, чтобы понять, что это такое. Только спустя много лет я осознала, что это было.

Мне было стыдно! Стыдно за собственного отца!